КНИГИ ПЫЛЯТСЯ. ТАЙНЫ — НЕТ.
Полка сдвинулась не из-за меня. От жары.
Рассохлось дерево — и секция с энциклопедиями Брокгауза поехала вбок, едва Потап Архипович навалился, чтобы смахнуть пыль с верхней полки. Я в тот момент стоял у окна, пил квас — выпросил у кухарки, жара в библиотеке стояла несусветная, — и увидел, как старый библиотекарь отшатнулся от открывшейся щели. Квас я поставил. Подошёл.
В стене была ниша. Глубокая — ладонь туда, и пальцы до задней стенки не достают. А в нише — пачка бумаг, перевязанная шпагатом. Ткань под ней истлела. Бумаги — нет.
Потап Архипович перекрестился трижды.
— Егор Петрович, — сказал он тихо, почти шёпотом, хотя в библиотеке мы были вдвоём. — Я тут тридцать один год. Тридцать один. Я эту полку переставлял, книги перекладывал, пол мыл под ней. Никогда.
— Никогда не знали?
Он развёл руками. Ладони у него были белые — от мела, которым он метил полки.
— Помилуйте.
Я взял пачку. Шпагат лопнул сам — от прикосновения. Бумаги пожелтели, края обтрепались, но чернила держались. Почерк — мелкий, нервный, с нажимом на гласных. И первое, что я разобрал на верхнем листе, — имя. Не хозяина библиотеки. Не кого-то из семьи Вересовых, которым усадьба принадлежала уже четыре поколения.
Чужое имя.
Я прибыл в Вересово три дня назад, ещё до этого открытия. Нынешний хозяин — Кондрат Евсеевич Вересов, человек сорока лет, с бородкой клином и манерой смотреть на тебя чуть поверх головы, — вызвал меня по другому поводу: из конторки пропали векселя. Дело пустяковое, я сам удивился, зачем губернатор отрядил именно меня. Потом, правда, понял: Вересов — человек с весом, с векселями на крупную сумму, и тихий скандал казался опасным.
Векселя нашлись к вечеру второго дня — в столе у приказчика. Тот клялся, что взял случайно вместе с другими бумагами. Я ему, честно говоря, верил — глуповат был приказчик для мошенничества. Но хозяин настоял: составьте протокол, Егор Петрович, пусть будет. Я составил. И уже собирался отбыть, как Потап Архипович сдвинул полку.
Вот тут я остался.
Имя на бумаге было: Аксинья Трофимовна Малинина. Год — 1831-й. Нынче 1874-й. Сорок три года бумаги пролежали за энциклопедиями Брокгауза.
Кто такая Аксинья Трофимовна, я не знал. Зато знал теперь, что библиотека усадьбы Вересово хранит чужой тайник. И что кто-то его туда положил намеренно — полку к стене не ветром задуло.
Потап Архипович присел на стул — ноги подвели, видно. Семидесятилетний старик, кряжистый, с крупными руками, не привык пугаться. Но тут сидел и крутил пуговицу на жилете.
— При ком эту полку ставили, знаете? — спросил я.
— При Елизаре Митрофановиче. Отце нынешнего барина. Это... это ещё до меня. Я в тридцать восьмом пришёл. Полка уже стояла.
— А кто ставил — плотник, столяр?
— Не знаю, Егор Петрович. Ей-богу, не знаю. — Он помялся. — Но я слышал... краем уха только... что при Елизаре Митрофановиче был тут один человек. Учитель. Приезжий. Он года три прожил, потом... ушёл. Или уехал. Не знаю точно.
Учитель. Приезжий. Ушёл или уехал — и библиотекарь сам слышит разницу, потому и оговорился.
Жара давила. Мухи гудели у окна. Я развязал бумаги и начал читать.
ЧТО БЫЛО В НИШЕ
Бумаги оказались трёх сортов.
Первый — письма. Восемь штук, все адресованы одному человеку: «Дорогому Глебу Назаровичу». Без фамилии. Подписаны: «Твоя А.» Чернила разные — писались не в один день. Последнее датировано июлем 1833 года.
Второй — документы. Две расписки, одна купчая на клочок земли под деревней Малинки, одно обязательство — написанное по всей форме, с печатью. Печать смазана, но разобрать можно: нотариальная контора Рябцева, губернский город.
Третий сорт — один лист. Сложен вчетверо. На нём одна строка, написанная другим почерком — крупным, уверенным, совсем не похожим на нервные буквы писем: «Она ничего не знала. Клянусь перед Богом.»
Вот эта строка меня и остановила.
Потому что если человек клянётся, что кто-то ничего не знал, — значит, была причина думать иначе. И значит, кто-то был в чём-то обвинён. Живой или мёртвый — другой вопрос.
Я сложил всё обратно, завязал шпагатом — новым, — и попросил Потапа Архиповича никому не говорить до утра. Он кивнул. Перекрестился ещё раз.
— Потап Архипович, — сказал я уже в дверях. — Этот учитель. Как его звали?
Он пожевал губами.
— Глебом, кажется. Точно — Глебом.
Глеб Назарович.
Я сидел вечером у себя в комнате — окно нараспашку, но воздух не шёл, духота после заката только крепчала, — и перечитывал письма. В них была женщина. Живая, упрямая, смешная местами — она писала, как говорила, без книжных изгибов. «Глебушка, ты опять пропал на три дня и не написал, я уже думала, не случилось ли чего, Потом рассердилась — случилось, конечно, только не то, что думала». «Купчую подписали. Теперь земля моя. Смешно — у крепостной земля. Ты говоришь, это важно. Я верю».
Крепостная.
Я перечитал. Да, так и написано. Не «я как крепостная», не намёк — прямо. «Смешно — у крепостной земля».
В 1833 году — крепостное право. До 1861-го — как до луны. И у этой Аксиньи Трофимовны — купчая на землю. Как? Через кого? Кто оформлял? Нотариус Рябцев в губернии — но нотариус не оформит на крепостную без разрешения барина. А барин — Елизар Митрофанович Вересов, отец нынешнего хозяина.
Один из двух. Или Елизар Митрофанович знал и разрешил. Или не знал — и тогда документы поддельные.
А поддельные документы — это уже не семейная история. Это уголовная.
Стоп. Я читал дальше и едва не пропустил. Надо было вернуться. В пятом письме — вот оно: «Барин узнал. Не знаю как. Наверное, Лукерья сказала — она давно косится». Лукерья. Ещё один человек. И ещё: «Глебушка, барин вызвал тебя к себе, да? Ты не говори мне, что ничего, я чувствую — что-то случилось».
Письмо датировано маем 1833 года. Последнее — июлем. Между ними — два месяца. И тон меняется: стала короче, суше, будто боялась много писать.
Утром я пошёл к Кондрату Евсеевичу.
Он принял меня в кабинете — жаркий день, жалюзи опущены, на столе лимонад в запотевшем кувшине. Я позавидовал лимонаду. Хозяин сидел прямо, смотрел поверх моей головы, как обычно.
— Аксинья Трофимовна Малинина, — сказал я без предисловий. — Кто такая?
Пауза. Длинная.
— Егор Петрович, я не понимаю вопроса.
— Понимаете. Бумаги нашлись за книжной полкой. Её письма и документы. На её имя купчая — земля в Малинках. Хочу знать: кто она и что с ней стало.
Он взял кувшин. Налил. Поставил, не отпив.
— Это было давно.
— Тем не менее.
— При отце. Я тогда... мне было семь лет.
— Расскажите, что знаете.
Долгое молчание. Потом — неожиданно тихо, без позы:
— Она была певчей. Пела в домашней церкви. Отец её ценил. Потом приехал учитель — для меня, для моих сестёр. Они... сошлись. Отец узнал. Учителя выслал. Аксинью... — Он замолчал.
— Аксинью?
— Я не знаю, что с ней стало. Правда. Мне было семь.
Вот тут я ему не поверил. Не голосу — голос спокойный. Рукам. Пальцы барабанили по столу. Тихо, но непрерывно.
Была ещё Глафира Пантелеевна — экономка. Семидесяти лет, живёт в усадьбе с незапамятных времён. Кондрат Евсеевич сказал, что она прислуживала ещё отцу, так что, может, знает.
Я нашёл её в людской. Жара загнала всех в тень, она сидела у самовара — не для чаю, просто привыкла, наверное, — и чинила что-то.
— Аксинья Трофимовна? — переспросила она. Не удивилась. Только игла остановилась. — Давно это было.
— Расскажите.
— А что рассказывать. Была девка, певунья. Хорошая девка, не скажу дурного. Влюбилась в учителя — молодая, горячая. Барин осерчал. Учителя прогнал.
— А она?
Глафира Пантелеевна опустила шитьё на колени. Посмотрела на меня — долго, как проверяет.
— Её отдали замуж. В деревню. За Малинки.
— В Малинки — это как? Деревня?
— Деревня Малинки, вёрст двадцать отсюда. Тогда она ещё Елизара Митрофановича была. Вот туда и отдали. За тамошнего мужика.
— Насильно?
Пауза.
— Батюшка мой, Егор Петрович. Крепостная девка в тридцать третьем году — как это «насильно»? Барин сказал — вот и весь сказ.
Я помолчал. Жук влетел в открытое окно, загудел, стукнулся о стекло и упал на подоконник.
— Глафира Пантелеевна, — сказал я. — А документы? На землю в Малинках. Вы знаете, что у неё была купчая?
Она снова подняла шитьё. Игла пошла быстрее.
— Не знаю ни о каких документах.
Врала. Это я понял сразу — слишком быстро взялась за шитьё.
АРХИВ И КЛЯУЗА
Мне нужны были метрики. Я написал в губернию — просьба навела бы на след, если Аксинья Трофимовна числилась где-то официально. И пока ждал ответа, поехал в деревню Малинки.
День был нещадный. Пыль на дороге стояла столбом, лошади шли медленно, я расстегнул воротник и всё равно было душно. Кучер молчал — правильно делал.
Малинки оказались небольшим сельцом: избы в два ряда, колодец на выгоне, церковь деревянная, давно крашенная. Я зашёл к священнику — отцу Нестору, старичку с трясущейся бородой, но цепким взглядом.
— Малинина Аксинья Трофимовна? — сказал он. — Отпевал. Давно.
— Когда?
— В... восемьсот тридцать четвёртом. Зимой. Февраль, кажется.
1834-й. Через полгода после последнего письма.
— Причина?
Он помялся. Борода затряслась сильнее.
— Занедужила. Так в метрике записано.
— Что за недуг?
— Егор Петрович, это сорок лет назад.
— Отец Нестор, — сказал я мягко, — Вы тогда уже служили в этом приходе?
— Служил.
— И помните.
Он промолчал. Это тоже был ответ.
— Ей было сколько лет, когда умерла?
— Лет двадцать пять. Может, двадцать шесть.
Двадцать пять. Я сидел на жёстком стуле в прохладных сенях священника и думал: двадцать пять лет, певчая, умела читать — письма-то писала сама, — влюбилась в учителя, её сослали в чужую деревню за мужика, а через год — занедужила.
— Она была замужем. За кем?
— За Прокофием Малининым. Он после неё ещё лет двадцать прожил. Умер уже вольным.
— Дети были?
Пауза. Долгая.
— Был мальчик. Родился осенью тридцать третьего. Прожил недолго.
Я встал. Нога затекла — пока сидел. Поморщился.
— Отец Нестор, последний вопрос. Земля в Малинках — небольшой участок, полдесятины примерно. Кому она отошла после её смерти?
Он поднял на меня глаза. В них — удивление. Настоящее.
— Земля? Не знаю. Не слышал ни о какой земле.
Вот тут я вернулся к бумагам и стал читать купчую медленно — слово за словом. Земля оформлена на Аксинью Трофимовну Малинину, бывшую крепостную — бывшую. Вот оно. Бывшую. Документ датирован мартом 1833-го. И подписан нотариусом Рябцевым. С печатью.
А крепостное право отменено в 1861-м.
Значит, в 1833 году кто-то дал ей вольную. Неофициально. Оформил через нотариуса — как «бывшую крепостную». Это возможно только если барин сам выписал отпускную. А отпускная должна быть зарегистрирована.
Я снова написал в губернию. На этот раз — просьба найти отпускную на Аксинью Трофимовну Малинину, выданную Елизаром Митрофановичем Вересовым в промежутке между 1831 и 1833 годами.
Ответ пришёл на четвёртый день. Короткий.
Никакой отпускной в реестре нет.
Стоп. Я забыл упомянуть один лист. Тот, с одной строкой чужим почерком. Я его отложил и почти выпустил из виду — очки потерял, искал, нашёл на подоконнике, вернулся к письмам и про тот лист забыл. Вот такая у меня после шестидесяти голова — дырявое решето.
«Она ничего не знала. Клянусь перед Богом.»
Почерк уверенный. Крупный. Не учительский — у Глеба Назаровича был мелкий нервный почерк, я сравнил с письмами. Другой человек.
Кто писал? И о чём она не знала?
Если купчая — поддельная, то Аксинья могла не знать. Глеб Назарович мог оформить через нотариуса по фальшивой отпускной, которую сам же и составил. Учитель — человек грамотный, с бумагами обращаться умеет. Хотел дать ей землю, хотел защитить — по-своему. А она думала, что документы настоящие.
И кто-то потом — после её смерти — это признал. Написал одну строку. Спрятал в нише вместе с её письмами.
Этот кто-то — и есть ключ.
ПРИЗНАНИЕ ЧЕРЕЗ СОРОК ЛЕТ
Я вернулся к Кондрату Евсеевичу. На этот раз без предупреждения — слуга попытался задержать, я прошёл мимо.
Он сидел в той же позе. Лимонад стоял нетронутый.
— Почерк, — сказал я и положил перед ним лист с одной строкой.
Он посмотрел. Пальцы не задвигались — значит, ждал.
— Это почерк Вашего отца?
Долгая пауза.
— Да.
— Елизар Митрофанович написал это и положил в нишу.
— Да.
— Когда?
— Не знаю. Я не знал об этом.
— Зато знали о ней. Об Аксинье.
Он медленно встал. Подошёл к окну — снаружи цвела липа, запах шёл волнами, густой и тёплый, странно хорошо для такого разговора.
— Отец рассказал мне перед смертью. В восемьдесят первом. — Он говорил ровно, без интонации. — Рассказал, что был несправедлив. Что учитель — этот Глеб — любил её по-настоящему. Хотел жениться. Просил у отца разрешения выкупить её. Отец отказал. Выслал учителя. Аксинью отдал замуж в Малинки — чтоб духу не было.
— А купчая?
— Учитель оформил её сам. До высылки. Через нотариуса — по поддельной отпускной. Отец узнал уже после. Аксинья не знала, что документы фальшивые. Она думала, что барин сжалился.
Голос у него был ровный. Слишком ровный.
— И отец забрал у неё землю?
— Он аннулировал купчую. Через суд — тихо. Земля вернулась к усадьбе. Аксинья не знала — умерла через полгода.
Я смотрел на него. Он смотрел в окно.
— Что с учителем?
— Уехал. Отец не знал куда. Я тоже не искал.
— И отец — перед смертью — написал эту строку. И положил бумаги в нишу.
— Очевидно.
— Зачем?
Он наконец повернулся.
— Eгор Петрович. Мне было тогда пятьдесят лет. Я спросил то же самое. Он сказал: «Пусть лежат. Кто найдёт — тот поймёт».
Жара давила. Липа цвела. За сорок три года никто не нашёл — пока дерево не рассохлось.
Мотив Елизара Митрофановича был прост и некрасив: ревность к чужому счастью, помноженная на власть. Крепостная не должна была любить кого хочет, иметь землю, строить жизнь. Барин сказал — и нет ни учителя, ни земли. Только певчая в чужой деревне, замужем за нелюбимым, с мальчиком, который прожил недолго, и сама — в двадцать пять лет — занедужила.
Что за недуг — отец Нестор так и не сказал. Я не стал давить. Сорок лет. Свидетелей нет. Доказательств — нет.
Формально — нет преступления. Или есть — поддельная отпускная. Но составитель — Глеб Назарович — неизвестно где. Может, давно умер. Земля — давно возвращена. Аксинья — давно в земле.
Я составил протокол. Коротко: найдены документы в нише, относящиеся к 1831–1833 годам, касаются личности Аксиньи Трофимовны Малининой и учителя Глеба Назаровича (фамилия неизвестна). Купчая на землю оформлена по поддельной отпускной. Виновный — учитель, местонахождение неизвестно. Отпускная официально в реестрах не числится. Дело имеет исторический характер, возбуждение уголовного преследования нецелесообразно ввиду давности и отсутствия живых участников. Закрыто.
Кондрат Евсеевич прочитал. Подписал без слов.
Потап Архипович спросил, что делать с нишей. Я сказал — заделать. Книги поставить обратно.
Полка встала на место. Энциклопедии Брокгауза смотрели корешками наружу. Ниши не видно.
Я уехал на следующий день. Жара спала только к вечеру, и дорога шла через поле, где косили — запах свежей травы шёл со всех сторон, и лошади шли быстрее. Хорошая погода. Летний вечер. Ничего особенного.
В кармане лежало одно письмо. Пятое по счёту. Я взял его — сам не знаю зачем. Не по службе. Просто.
Там была одна фраза, которую я перечитал трижды и теперь не могу забыть: «Барин узнал. Но земля-то моя. Глебушка, земля-то моя — это ведь правда?»
Правда. Только не по закону.
Елизар Митрофанович умер в 1881-м. Хоронили с почестями. Священник сказал слово. Аксинья Трофимовна — в 1834-м. Февраль. В метрике: «занедужила». Разница: сорок семь лет. Он успел раскаяться.
Она — нет. Некогда было...