— Пятнадцать тысяч? Ты серьёзно? — Олег брезгливо бросил телефон на кухонный стол. На экране светилось уведомление от банка о поступлении моего гонорара. — Яна, это даже не смешно. Я на бензин в месяц трачу больше.
Я стояла у раковины, оттирая засохшую гречневую кашу с пластиковой тарелочки. Вода была слишком горячей, пальцы покраснели, но я не убавляла напор. Смотрела на мыльную пену и чувствовала, как внутри туго скручивается пружина, которую я старательно утрамбовывала последние полтора года.
— Это за тексты для мебельного магазина, — ровно ответила я, не оборачиваясь. — Я писала их ночью. Когда укладывала Алину. И когда Максим наконец-то переставал разносить квартиру.
Олег шумно выдохнул, отодвинул стул и сел, вытянув длинные ноги. На нём была свежая рубашка, которую я гладила сегодня утром, балансируя одной рукой с утюгом, а второй оттаскивая младшую дочь от кошачьего лотка. От мужа пахло дорогим парфюмом, офисом и спокойствием. От меня пахло детским пюре, кислым молоком и отчаянием.
Знаете, что самое противное в обесценивании? Оно всегда подается под соусом суровой, но логичной правды.
— Яна, давай будем объективны, — его тон стал покровительственным, каким обычно разговаривают с неразумными подростками. — Твои статейки — это хобби. Развлечение, чтобы мозг не атрофировался в декрете. Это нормально, я не против. Но не называй это работой. Работу работаю я. Я приношу основные деньги. Я содержу нашу семью. А ты просто сидишь дома.
Я выключила воду. Повисла тяжелая, густая тишина, которую прерывало только ровное гудение старого холодильника. Того самого холодильника, внутри которого сейчас сиротливо жались друг к другу половинка луковицы, надкушенный кусок сыра и банка позавчерашнего супа. Я планировала сходить в магазин вечером, как только Олег вернется и перехватит детей.
— Сижу дома, — повторила я, вытирая мокрые руки о кухонное полотенце.
— Ну да. У тебя стиралка стирает, мультиварка варит, робот-пылесос пылесосит. Тебе вообще напрягаться не нужно. Я вот сегодня на ногах с восьми утра, два совещания, сделка горела. Прихожу домой — а ужина нормального нет. Холодильник пустой. Ты чем весь день занималась? Опять в телефоне залипала?
Я медленно повернулась. Олег смотрел на меня с искренним, ничем не прикрытым раздражением уставшего добытчика, которому недодали комфорта. Он действительно верил в каждое своё слово. В его картине мира декрет представлял собой бесконечный спа-курорт, где дети играют сами по себе, развивающие занятия проходят по щелчку пальцев, а квартира самоочищается силой мысли.
Иногда слова не нужны. Иногда нужно просто дать человеку то, о чём он так уверенно рассуждает.
— Ты прав, Олег, — мой голос прозвучал удивительно спокойно, хотя руки мелкой дрожью выдавали напряжение. — Я действительно мало зарабатываю. И я совершенно не ценю твой огромный вклад.
Он довольно кивнул, решив, что одержал победу в этом раунде. Потянулся к чайнику.
— Хорошо, что ты это понимаешь. Свари макароны хотя бы, с сыром поем. А завтра сходи в супермаркет, купи мяса. Нормального ужина хочется.
— Не сварю. И не схожу, — я прошла мимо него в коридор.
Олег замер с чайником в руке.
— В смысле? Ты обиделась, что ли? Яна, прекращай эти детские сады.
Я не ответила. Зашла в спальню. В кроватке, раскинув руки, спала полуторагодовалая Алина. В соседней комнате, на ковре в обнимку с машинкой, посапывал четырехлетний Максим. Я посмотрела на них. Чувство вины мгновенно вцепилось в горло острыми когтями. Хорошие матери так не делают. Хорошие матери терпят, сглаживают углы, варят макароны и плачут по ночам в подушку, чтобы утром снова включить режим «идеальной жены».
Но я больше не хотела быть хорошей. Ресурс закончился. Батарея села до нуля.
Я открыла шкаф, достала небольшую дорожную сумку. Бросила туда двое джинсов, пару футболок, белье, косметичку. Схватила со стола ноутбук — мой единственный источник тех самых «жалких пятнадцати тысяч» — и сунула зарядку в боковой карман. Молния застегнулась с резким, режущим звуком.
Когда я вышла в коридор, Олег стоял там, скрестив руки на груди. На его лице читалось презрительное недоумение.
— Ты куда собралась на ночь глядя? К подружкам поплакаться?
— К маме, — я обула кроссовки, не завязывая шнурки, просто засунула ноги. Накинула куртку.
— Отличная идея, — хмыкнул он. — Давай, иди, проветрись. Только детей не забудь одеть, на улице холодно.
Я взяла свою сумку, перекинула ремень через плечо и посмотрела ему прямо в глаза.
— А я детей не беру.
Улыбка медленно исчезла с лица Олега. Он нахмурился, решив, что ослышался.
— Что значит не берешь? А кто с ними будет?
— Ты, Олег. Ты же отец. Ты устал на работе, а я, по твоим словам, в декрете отдыхаю. Вот я и решила уступить тебе свой путевку на этот курорт.
Он рассмеялся. Нервно, отрывисто.
— Хватит нести чушь, Яна. Раздевайся. Завтра мне на работу к девяти. Кто Максима в сад поведет? Кто с Алиной останется?
— Возьмешь больничный. Или отгулы. У тебя же такая важная работа, уверенна, начальник поймет, — я взялась за ручку двери. — Стиралка стирает, мультиварка варит. Напрягаться вообще не нужно. Справишься одной левой.
— Яна, ты в своем уме?! — голос Олега сорвался на рык, он шагнул ко мне, пытаясь перехватить ручку двери. — Ты мать! Ты не можешь просто так бросить своих детей!
Я резко дернула дверь на себя. В подъезд пахнуло сыростью и чужим табачным дымом.
— Я их не бросаю. Я оставляю их с родным папой. На неделю. Полноценного, качественного отдыха. В холодильнике мышь повесилась, так что завтракай макаронами. Пока.
Дверь захлопнулась прежде, чем он успел сказать что-то еще. Я быстро спустилась по лестнице, не дожидаясь лифта. Выскочила на улицу. Осенний ветер ударил в лицо, выбивая из глаз непрошеные слезы. Ноги несли меня к автобусной остановке. Я знала, что если остановлюсь хоть на секунду, если позволю себе подумать о том, как Максим завтра утром не найдет меня на кухне — я вернусь.
Руки тряслись так сильно, что я едва смогла достать мелочь, чтобы оплатить проезд в пустой вечерней маршрутке.
Ехать до мамы было около сорока минут. Всю дорогу телефон в кармане разрывался. Звонок за звонком. Я достала аппарат, включила беззвучный режим и убрала обратно. Никаких переговоров. Условия контракта изменились.
Мама жила в старой панельке на окраине. Я позвонила в дверь. Галина Петровна открыла почти сразу, в домашнем халате, с книжкой в руке. Увидев меня с сумкой, она изменилась в лице.
— Яна? Что случилось? Он тебя ударил?
— Нет, мам, — я протиснулась в прихожую, скинула кроссовки и вдруг поняла, что у меня совершенно нет сил стоять. Я села прямо на пуфик для обуви. — Он меня не бил. Он просто сказал, что я ничего не делаю.
Мама выглянула на лестничную площадку, потом внимательно посмотрела на меня.
— А дети где?
— Дома. С ним.
Мама медленно закрыла дверь. В её взгляде смешались ужас и непонимание.
— Как дома? Ты оставила детей с Олегом? Яна, ты в своем уме? Он же даже подгузник Алине надеть не умеет! Он же их голодными оставит! Бегом собирайся, мы едем обратно.
— Никуда я не поеду, — я посмотрела на мать снизу вверх. Голос звучал глухо, но твёрдо. — Не умеет — научится. Интернет есть, инструкции прочитает. Он взрослый, дееспособный мужик. Я буду спать. Целую неделю. И писать свои тексты, за которые мне платят копейки. А он пусть отдыхает. В декрете.
Я поднялась, прошла в свою старую комнату, которая пахла пылью и моим школьным прошлым. Упала на диван прямо в куртке.
Телефон мигнул экраном. Пришло сообщение от Олега.
«Ты больная. Возвращайся немедленно, Алина проснулась и орет».
Я закрыла глаза. Алина орет. Это больно. Это бьет по самому больному месту. Но я заблокировала экран, отвернулась к стенке и впервые за четыре года погрузилась в тяжелый, глухой сон, зная, что к плачущему ребенку встану не я.
Утро началось с непривычного, режущего слух звука. С тишины. Я открыла глаза и уставилась на потолок с облупившейся побелкой в углу. Настенные часы в виде пластикового кота мерно тикали, показывая половину десятого. Половина десятого. Впервые за четыре года я спала так долго, и никто не прыгал по мне, не требовал включить мультики и не дёргал за волосы.
Я села на диване. Тело было тяжелым, словно меня всю ночь били палками. На тумбочке вибрировал телефон, помигивая зеленым индикатором. Я потянулась к нему, заранее зная, что там увижу.
Сорок два пропущенных вызова. Тридцать из них — от Олега. Десять — от Риммы Васильевны, свекрови. Два — от воспитательницы Максима.
В мессенджере висела бесконечная лента сообщений. Я открыла чат с мужем.
07:15: «Где лежат ключи от машины? Я всё обыскал!»
07:40: «Я проспал. Мы опаздываем в сад. Алина орет, как её одевать на улицу?!»
08:20: «Максим отказался есть хлопья. Холодильник реально пустой. Ты нормальная вообще? Чем я должен кормить детей?»
09:15: «Мне пришлось взять день за свой счет. Начальник рвал и метал. Ты довольна? Ответь на звонок!»
10:05: «Алина обкакалась. Где влажные салфетки? Яна, это уже не смешно. Приезжай домой.»
Я отложила телефон на край стола. Пальцы мелко дрожали. Чувство вины, вбитое в подкорку поколениями женщин, кричало, что я должна немедленно вызвать такси, мчаться домой, отмывать детей, варить кашу и просить прощения за свой бунт. Я физически ощущала, как там, в нашей квартире, Максим капризничает, а Алина тянет ручки к пустой кровати.
Быть плохой матерью оказалось почти невыносимо больно. Но быть удобной прислугой означало умереть изнутри.
Дверь в комнату приоткрылась, и заглянула Галина Петровна. Мама была при полном параде: накрашенные губы, строгая блузка. Она всегда считала, что встречать неприятности нужно с прямой спиной.
— Проснулась? — сухо спросила она. — Иди завтракать. И телефон включи. Мне уже Римма оборвала весь городской номер.
Я накинула халат и поплелась на кухню. Мама налила мне чай, пододвинула тарелку с яичницей. Сама она не ела, только нервно переставляла солонку с места на место.
— Яна, ты доиграешься, — начала она тем самым тоном, от которого в детстве я сразу хотела спрятаться под кровать. — Мужики такого не прощают. Ну, ляпнул он глупость. Ну, устал на работе. Надо быть мудрее. Сглаживать углы. А ты что устроила? Детей бросила! Ты понимаешь, что Римма всем родственникам уже растрепала, какая ты кукушка?
— Пусть треплет, — я ковыряла вилкой желток, аппетита не было совсем. — Я не кукушка, мам. Я оставила детей с их родным отцом. По закону у нас равные права и обязанности. Вот пусть и реализует свои права.
— Законы она вспомнила! — мама всплеснула руками. — Он же мужик! Он не умеет с детьми! Он их угробит там или голодом заморит.
— Вчера он уверял, что мультиварка варит сама, а напрягаться дома вообще не нужно, — я отодвинула тарелку и посмотрела матери в глаза. — Знаешь, сколько я заработала за этот месяц своими текстами по ночам? Шестнадцать тысяч. Из них десять ушло на зимние ботинки Максиму и комбинезон Алине. Потому что Олег сказал, что его зарплата расписана, и на детские шмотки он скидываться не намерен.
Мама поджала губы, но промолчала. Крыть этот аргумент ей было нечем.
Следующие три дня слились в один тягучий, серый ком. Я открывала ноутбук и механически стучала по клавишам, описывая преимущества ортопедических матрасов и новые коллекции межкомнатных дверей. Писала, стирала, снова писала. Мой телефон превратился в филиал ада.
Олег звонил реже, но его сообщения становились всё длиннее и отчаяннее. Он присылал фотографии: гора немытой посуды в раковине, размазанное по полу пюре, Максим в перепачканной фломастерами футболке.
«Я заказал пиццу, Алина её выплюнула. У неё сыпь на щеках пошла. Что делать?»
«Римма Васильевна приехала помочь, у неё давление подскочило от нашего бардака. Лежит в спальне, стонет. Яна, возвращайся. Хватит издеваться.»
Я читала это, сидя на старом мамином диване, и кусала губы до солоноватого привкуса. Хотелось сорваться. Хотелось всё бросить.
Каждый вечер я выходила в коридор, надевала кроссовки, стояла у входной двери минут пять, глядя на облупленный дерматин. А потом снимала кроссовки и возвращалась к ноутбуку.
Вечером четвертого дня раздался короткий, резкий звонок в дверь. Не мамин деликатный перезвон, а требовательное, настойчивое нажатие.
Я вышла из комнаты. Мама уже стояла в прихожей, нервно поправляя волосы, и щелкнула замком.
На пороге стоял Олег.
Я не сразу его узнала. Обычно безупречно выглаженный, собранный, пахнущий дорогим парфюмом мужчина сейчас выглядел так, словно его пропустили через центрифугу. Волосы всклокочены, на сером худи — темное пятно, подозрительно напоминающее протёртую брокколи. Под глазами залегли глубокие, фиолетовые тени.
Он шагнул в квартиру, даже не поздоровавшись с тёщей. Мама благоразумно отступила на кухню, плотно прикрыв за собой дверь. Мы остались в тесном коридоре одни.
— Собралась? — его голос звучал хрипло, он пытался сохранить начальственные интонации, но они ломались на каждом слове. — Пошли. Машина внизу.
Я прислонилась плечом к косяку своей комнаты. Скрестила руки на груди.
— Я никуда не еду, Олег.
Он шумно выдохнул, запустил пятерню в волосы, окончательно растрепав их.
— Яна, прекращай этот цирк. Ты доказала свою правоту, молодец. Флаг тебе в руки. Я признаю, с двумя детьми тяжело. Всё, галочку поставили. Давай без драм. Поехали домой. У меня завтра важная встреча с поставщиками, а я не спал три ночи. Я физически не могу вести переговоры в таком состоянии.
— А я не спала четыре года, — ровно ответила я. — И ничего. Справлялась. У тебя же умный дом, Олег. Кнопку нажал — и всё само делается.
Кожа на его скулах натянулась, побледнела. Наигранное спокойствие слетело, обнажив злость.
— Ты вообще в своем уме?! — он шагнул ко мне, нависая, тяжело дыша. — Ты понимаешь, что ты творишь? Ты бросила семью из-за какой-то обидки! Какая ты мать после этого? Кукушка! Нормальные женщины так себя не ведут! Моя мать приехала помочь, увидела пустой холодильник и этот свинарник, у неё гипертонический криз случился! Из-за твоей блажи я срываю рабочие контракты! Из-за твоих дурацких статеек, которые нахрен никому не сдались!
Я слушала его крик и понимала одну странную вещь: мне больше не страшно. Раньше я бы сжалась, начала оправдываться, пыталась бы успокоить. А сейчас я смотрела на пятно от брокколи на его груди и чувствовала только бесконечную усталость.
— Если мои тексты никому не сдались, — тихо произнесла я, перебивая его тираду, — то почему на них я покупаю детям зимние вещи? Иди домой, Олег. Мать лечи, детей корми. Ты же главный добытчик.
Он замолчал, шумно втягивая воздух носом. Его плечи внезапно опустились. Вся агрессия, весь напор испарились, оставив только растерянного, загнанного в угол человека.
Олег провел ладонью по лицу, стирая остатки ярости.
— Ладно, — его голос упал до хриплого шепота. — Ладно, Яна. Я понял. Ты хотела меня наказать. Окей, ты победила. Я был неправ.
Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела отчаяние.
— Я закажу клининг. Завтра же. Пусть отмоют кухню. Я оформлю доставку продуктов из супермаркета, на месяц вперед, тебе не надо будет таскать сумки. Слышишь? Я поговорю с матерью, она будет забирать Макса из сада по вторникам и четвергам. Только поехали домой, Яна. Пожалуйста. Алина ночью плачет, зовет тебя. Я... я просто больше не вывожу это всё.
Он произнес это как великое одолжение. Как максимальную жертву, на которую способен пойти ради сохранения своего комфорта.
Олег тяжело опирался о косяк, его грудная клетка прерывисто вздымалась. Он ждал, что я брошусь собирать вещи, обрадованная тем, что барин наконец-то сменил гнев на милость и пообещал нанять уборщицу. В его глазах читалась абсолютная уверенность — он предложил щедрую сделку.
Я смотрела на него, на этого чужого, вымотанного человека с пятном на толстовке, и не чувствовала ни жалости, ни торжества. Только холодную, расчетливую ясность.
— Клининг и доставка продуктов — это замечательно, Олег, — мой голос звучал ровно, без единой эмоции. — Но это не решает главную проблему. Завтра придет уборщица, послезавтра привезут пакеты из супермаркета, а через месяц ты снова скажешь, что я сижу на твоей шее и страдаю ерундой.
Он раздраженно дернул плечом.
— Яна, ну я же сказал, что был неправ! Что тебе еще надо? Чтобы я на колени встал в этом коридоре? Я устал!
— Мне не нужны твои колени. Мне нужны новые правила, — я отстранилась от косяка и встала прямо перед ним. — Первое. У нас будет общий бюджет на быт и детей. Восьмого числа каждого месяца ты переводишь ровно половину своей зарплаты на отдельную карту. С нее мы покупаем еду, оплачиваем коммуналку, берем Максиму комбинезоны, а Алине памперсы. Оставшимися деньгами каждый распоряжается сам. Я своими заработанными текстами, ты — своей половиной.
Олег недоверчиво прищурился.
— Половину? А если мне машину надо в сервис гнать? Или страховку оплачивать?
— Накопишь со своей личной половины. Как я копила на зимнюю обувь детям, — отрезала я. — Второе. Каждую субботу с десяти утра и до пяти вечера дети полностью на тебе. Ты гуляешь с ними, водишь к своей маме, играешь в парке — мне всё равно. В это время меня для вас нет. Я сплю, пью кофе в тишине или пишу свои статьи.
— Я работаю всю неделю! — он попытался возмутиться, но голос прозвучал слабо. — Суббота — мой законный выходной!
— А мой выходной когда был за последние четыре года? — тихо спросила я.
Олег отвел взгляд. Он смотрел на мамины тапочки в углу прихожей, нервно покусывая губу. Великий добытчик, сломленный четырьмя сутками реального родительства.
— Третье, — продолжила я, не давая ему опомниться. — Если я еще раз, хотя бы мельком, услышу фразу про то, что я ничего не делаю дома — я собираю сумки. Но уже вместе с детьми. И на следующий день подаю на развод. Там будут алименты, раздел имущества и график встреч. Сумма выйдет примерно та же, только жить ты будешь один в пустой квартире. Это не угроза, Олег. Это факт. Выбирай.
Было слышно, как на кухне капает вода из неплотно закрытого крана. Мама за дверью даже не шуршала, видимо, прислушивалась к каждому слову.
Олег молчал около минуты. Потом медленно кивнул.
— Иди за вещами, — глухо выдавил он. — Я жду в машине.
Дорога домой прошла в полном молчании. Олег вцепился в руль так, что костяшки пальцев побелели. Я смотрела в окно на мелькающие фонари вечернего города. Внутри было пусто.
Когда он открыл дверь нашей квартиры, меня едва не сбило с ног плотным запахом кислого молока, немытых тел и застоявшегося мусора. В коридоре валялись растоптанные куски печенья, куртки валялись прямо на банкетке. Четыре коробки из-под пиццы громоздились на обувной полке.
Из гостиной выбежал Максим. На нем были колготки, надетые задом наперед, и футболка с огромным бурым пятном от сока. Сын замер на секунду, а потом с криком бросился ко мне, вцепившись в ноги так сильно, что я едва не упала.
— Мама! — он всхлипнул, пряча лицо в моих джинсах. — Мамочка, ты больше не потеряешься?
Эти слова ударили под дых больнее любых оскорблений Олега. Мой ребенок думал, что я исчезла навсегда. Я опустилась на корточки прямо в куртке, обняла его, прижимая к себе. Он пах немытыми волосами и страхом.
— Я не потерялась, котёнок. Мама просто ездила по делам. Теперь я здесь.
Из спальни донесся хриплый, надрывный плач Алины. Я прошла туда, перешагивая через разбросанные игрушки и грязные памперсы. Простыня в кроватке была влажной, дочь терла покрасневшие, покрытые сыпью щеки. Олег кормил ее чем попало, совершенно забыв про аллергию на цитрусовые.
Я повернулась, чтобы сказать мужу всё, что о нем думаю, но осеклась. Олег прошел мимо меня в спальню, не раздеваясь рухнул на неразобранную двуспальную кровать и отвернулся к стене. Через пять минут он уже тяжело, прерывисто храпел. Он просто отключился, переложив ответственность обратно на мои плечи.
Следующие двое суток я выгребала мусор, отмывала липкий ламинат, стирала горы белья и лечила Алине дерматит. Олег заказал клининг, как и обещал, но убирать пришлось до их прихода — мне было банально стыдно пускать чужих людей в этот хлев.
Муж перевел деньги на общую карту ровно восьмого числа. Сумму, которую мы оговорили. Без комментариев, просто молчаливое уведомление от банка.
В первую субботу он с утра угрюмо одевал Максима, путаясь в шнурках, пока я пила кофе на кухне. Он попытался огрызнуться, когда Алина выплюнула кашу, но перехватил мой ледяной взгляд и промолчал. Они ушли к Римме Васильевне, а я осталась в звенящей пустоте квартиры. Я открыла ноутбук, но первые полтора часа просто смотрела в монитор, слушая тишину. Оказывается, к тишине тоже нужно привыкать.
Свекровь позвонила через две недели.
— Яна, ты своего добилась, — процедила Римма Васильевна в трубку. Голос ее дрожал от сдерживаемого возмущения. — Олег приезжает ко мне с детьми совершенно измотанный. Он же мужчина, у него сложная работа! Зачем ты ломаешь семью своими нелепыми амбициями? Какие еще тексты, когда у мужа стресс?
Я спокойно помешивала суп на плите.
— Римма Васильевна, если вам тяжело сидеть с внуками в выходные, вы можете сказать об этом Олегу. Он будет гулять с ними в парке.
— Да как ты смеешь... — задохнулась она.
— Смею, — перебила я. — Если Олега что-то не устраивает, суд разделит нашу ипотеку, назначит алименты и часы общения с детьми. Выбирать ему. До свидания.
Я положила трубку и добавила ее номер в беззвучный режим. Больше она не звонила с нотациями, предпочитая поджимать губы при редких встречах.
Прошло полгода.
Я взяла еще два проекта по копирайтингу. Теперь мой доход перевалил за двадцать пять тысяч. Это не миллионы. Я не стала успешной бизнес-леди, не купила машину и не улетела на Мальдивы. Но на эти деньги я сама записалась к стоматологу, обновила себе гардероб и купила детям хороший конструктор, не выпрашивая у Олега ни копейки сверх нашего общего бюджета.
Наша жизнь изменилась. Квартира стала чище, холодильник всегда полным, а бытовых скандалов почти не стало. Но изменилось и кое-что еще.
Мы с Олегом превратились в соседей, управляющих совместным предприятием под названием «дети». Романтика выгорела дотла в ту самую ночь, когда я шагнула за порог с дорожной сумкой. Вечерами мы обсуждаем счета за электричество, покупку новых ботинок Максиму и меню на ужин. Когда щелкает замок входной двери, я больше не вздрагиваю, ожидая придирок. Но я и не выхожу в коридор, чтобы его встретить.
Вчера вечером я сидела на кухне с ноутбуком. Олег прошел мимо, наливая себе воду. Задержался за моей спиной, глядя на экран, где ровными абзацами ложился текст для строительного сайта.
— Долго еще? — спросил он нейтрально.
— Минут сорок.
Он кивнул и ушел в спальню. Ни насмешки, ни упрека. Только сухая констатация факта.
Я дописала последний абзац, сохранила документ и закрыла крышку ноутбука. На темном пластике смутно отразилось мое лицо. Усталые глаза, новые морщинки в уголках губ.
Иногда по ночам я лежу и думаю: стоило ли оно того? Эта холодная, расчетливая война за свои границы. Эта отчужденность, поселившаяся в нашей постели.
А потом я вспоминаю Максима, который в первый месяц после моего возвращения каждый вечер проверял, на месте ли моя куртка в прихожей. Вспоминаю, как унизительно было просить деньги на прокладки. Вспоминаю тот пренебрежительный взгляд Олега, оценивающий меня как сломанную бытовую технику.
Я заплатила за свою независимость пустотой в отношениях и детскими слезами...
