Декабрь 1982 года. Свердловск. Оборонный завод. Молодой инженер Вера Комарова, комсомолка и любимица начальства, становится жертвой жестокого преступления. После праздничного банкета шестеро офицеров военной приемки заманивают её в подсобку и...
Вера пытается добиться правосудия законными путями. Она обращается в отдел кадров, милицию и партийный комитет завода. Но везде получает отказ: «Твое слово против шести офицеров», «Нет доказательств», «Забудь и живи дальше». Преступники возвращаются в Москву безнаказанными, получив премии за успешную приемку продукции.
В этот момент внутри Веры что-то ломается. Исчезает наивная девушка, появляется холодный расчетливый охотник.
14 марта 1989 года я нашла последнего – полковника Зайцева. Он стоял у могилы своей матери на Введенском кладбище. И когда увидел меня, побледнел так, будто увидел призрака. Наверное, я и была для него призраком. Призраком той девушки, которую он и его пятеро дружков уничтожили семь лет назад.
Я подошла ближе, посмотрела ему в глаза и тихо произнесла:
— Помнишь меня, Виктор Павлович?
Он молчал. Просто стоял и смотрел. Потому что понимал: его время пришло. Как пришло время Соловьева, Дроздова, Григорьева, Куликова и Морозова. Все шестеро заплатили за ту ночь. За то, что сделали со мной в подсобке второго корпуса завода. За то, что отняли у меня жизнь. И я не жалею ни о чем.
---
Меня зовут Вера Николаевна Комарова. Мне было 24 года, когда это случилось. Декабрь 1982 года. Свердловск. Оборонный завод номер 123.
Я работала инженером в отделе технического контроля. Хорошая должность, перспективная. Только что защитила диплом в УПИ, получила распределение на секретное предприятие. Комсомолка, активистка, любимица начальства. Жизнь казалась прекрасной.
В тот вечер на заводе отмечали завершение важного проекта. Мы три месяца работали над новой системой управления для военной техники. Задание выполнили раньше срока. Начальство организовало банкет в заводской столовой. Приехала военная приемка, шесть офицеров из Москвы. Они должны были подписать акт о приемке продукции.
Помню, как зашла в столовую. Длинные столы, накрытые белыми скатертями. Селедка под шубой, салат оливье, нарезка колбасы. Графины с водкой, бутылки портвейна. Народу человек пятьдесят. Инженеры, мастера, начальники цехов. Все в приподнятом настроении.
Офицеры сидели за отдельным столом. Шестеро мужчин от 30 до 45 лет. Погоны, награды, уверенные лица людей, привыкших к власти. Старший — полковник Зайцев, подтянутый, с проседью на висках. Остальные — два подполковника, два майора, капитан. Все женаты, все с детьми. Обычные советские офицеры, защитники Родины.
Начальник нашего отдела Семен Борисович подозвал меня:
— Вера, иди познакомься с военпредами. Ты же по проекту работала, расскажи им детали.
Я подошла, поздоровалась. Они встали, как положено при встрече с дамой. Зайцев пожал руку, представил остальных.
— Майор Соловьев, грузный, с красным лицом пьяница. Подполковник Григорьев, высокий, с холодным взглядом. Капитан Дроздов, молодой, лет 30. Майор Куликов, очкарик, с интеллигентным лицом. Подполковник Морозов, самый старший после Зайцева.
— Присаживайтесь, девушка, составьте компанию, — сказал Зайцев, указывая на стул рядом.
Я села, начала рассказывать о проекте. Они слушали, кивали, задавали вопросы. Все было обычно, по-деловому. Потом принесли тосты. За завод, за проект, за советскую оборонку. Я выпила бокал портвейна, а не водку. Разговор становился все более неформальным. Соловьев начал шутить, остальные смеялись.
Кто-то налил мне второй бокал. Я отказывалась, но Зайцев настоял:
— Ну что вы, Вера Николаевна, праздник же!
Я выпила. Голова закружилась, в столовой стало жарко. Народ расходился, кто-то уже ушел домой. Часов в девять вечера офицеры предложили продолжить в более спокойной обстановке. Зайцев сказал, что им нужно еще кое-что обсудить по документации, можем ли мы пройти в кабинет. Я согласилась.
Мы — шестеро: я и пятеро офицеров, шестой куда-то отлучился — вышли из столовой. Морозный воздух ударил в лицо, протрезвил немного. Зайцев взял меня под руку, сказал, что скользко, не упадите. Мы прошли через проходную, охранник кивнул. Вышли на территорию завода. Второй корпус, где размещались складские помещения. Зайцев открыл дверь ключом, который почему-то у него был.
Мы поднялись на второй этаж, зашли в подсобку. Здесь было холодно, пахло пылью и машинным маслом. Стеллажи с ящиками, старые столы, свет от одной лампочки под потолком. Я обернулась, хотела спросить, какие документы нам нужно обсудить. И тут дверь за нами закрылась. Щелкнул замок.
Я обернулась. Все пятеро стояли полукругом, смотрели на меня так, что внутри все похолодело. Соловьев ухмылялся. Григорьев медленно снимал китель. Дроздов запирал дверь на щеколду.
— Что происходит? — спросила я, и голос прозвучал тихо, испуганно.
Зайцев шагнул ближе:
— Ничего особенного, Вера Николаевна. Просто мы решили получше узнать молодого специалиста. Вы же не против?
Я хотела крикнуть, но Морозов накрыл мне рот ладонью. Соловьев схватил за руки. Григорьев начал рвать блузку.
То, что случилось дальше, я не буду описывать подробно. Скажу только: это длилось два часа. Все шестеро по очереди. Пока одни держали, другие делали свое грязное дело. Я сопротивлялась, кричала, царапалась. Соловьев ударил меня по лицу так, что я увидела звезды. Зайцев прошипел:
— Будешь сопротивляться — убьем и закопаем здесь же. Найдут через год.
Я перестала сопротивляться. Просто лежала на холодном бетонном полу и смотрела в потолок. Считала трещины на побелке. Их было 17. Я запомнила каждую.
Когда они закончили, Зайцев присел рядом:
— Слушай внимательно, девочка. Если кому-нибудь расскажешь, мы все спишем на то, что ты сама напросилась. Кто поверит молодой инженерше против шести офицеров? Да и вообще, с тобой может случиться несчастный случай. Заводы — опасное место. Поняла?
Я кивнула. Они оделись, привели себя в порядок. Морозов бросил мне мой разорванный пиджак:
— Оденься как-нибудь и проваливай. И помни: молчок!
Они ушли. Я осталась лежать на полу еще минут двадцать. Не могла пошевелиться. Все тело болело, внутри была пустота. Наконец заставила себя встать, оделась дрожащими руками, вышла из корпуса. Ночь, мороз, звезды на небе. Завод спал. Я шла по территории, и мир казался нереальным. Будто это случилось не со мной, а с кем-то другим, а я просто смотрю кино.
Дошла до общежития, где снимала комнату. Поднялась на третий этаж. Села на кровать и начала трястись. Все тело тряслось, зубы стучали. Я просидела так до утра.
На следующий день не пошла на работу. Позвонила, сказала, что заболела. Пролежала три дня. На четвертый заставила себя встать. Подошла к зеркалу. Синяк под глазом, разбитая губа, ссадины на шее. Я накрасилась тональным кремом, надела водолазку с высоким горлом, темные очки. Посмотрела на свое отражение. Чужое лицо смотрело в ответ. Той Веры Комаровой, комсомолки и активистки, больше не существовало. На ее месте была другая женщина. Сломленная, испуганная, но еще не понимающая, что внутри нее зарождается что-то страшное. Месть.
Когда я вернулась на завод, все смотрели на меня как обычно. Никто ничего не знал. Никто не видел синяков под толстым слоем грима. Никто не замечал, как я вздрагиваю от резких звуков и мужских голосов.
Офицеры военной приемки уже уехали в Москву. Они подписали все документы, получили премии за успешное выполнение задания и исчезли. А я осталась здесь, с воспоминаниями, которые душили меня каждую ночь.
Первую неделю я ходила на работу как зомби, делала чертежи, проверяла расчеты, общалась с коллегами. Внутри была пустота. Я не чувствовала ничего, кроме страха и стыда. Но потом стыд начал превращаться в злость. Почему я должна стыдиться? Я ничего не сделала плохого. Это они, преступники. Это они должны сидеть в тюрьме. И я решила добиваться справедливости.
Первым делом я пошла к начальнику отдела кадров Лидии Петровне. Пожилая женщина с седыми волосами, строгая, но справедливая. Я думала, она поможет.
— Лидия Петровна, мне нужно с вами поговорить. Наедине.
Она кивнула, закрыла дверь кабинета. Я села напротив, сложила руки на коленях. Они дрожали.
— Что случилось, Вера?
Я набрала воздух в грудь:
— В ту ночь после банкета офицеры военной приемки, они меня... Они применили ко мне физическое насилие. Все шестеро.
Лидия Петровна замерла. Потом медленно откинулась на спинку кресла:
— Вера, ты понимаешь, что говоришь?
— Да, я говорю правду. Они заманили меня в подсобку второго корпуса и совершили преступление. Мне нужна помощь. Нужно написать заявление, провести расследование.
Она долго молчала, потом вздохнула:
— Веруня, я тебя понимаю, но давай рассуждать здраво. Это офицеры из Москвы. Они подписывают наши акты приемки. От них зависит финансирование завода. И ты хочешь обвинить их в таком тяжком проступке?
— Это не проступок, это преступление. И я не хочу обвинить, я говорю правду.
Лидия Петровна покачала головой:
— Доказательства есть? Свидетели? Медицинское освидетельствование прошла?
Я растерялась:
— Нет. Я не знала, что нужно сразу. Я была в шоке.
— Вот видишь, а теперь прошло 10 дней. Никаких доказательств. Твое слово против слов шести офицеров. Как ты думаешь, кому поверят?
— Но это же правда!
Она встала, подошла ближе, положила руку мне на плечо:
— Вера, послушай меня. Я тебе как мать говорю. Забудь об этом. Да, случилось что-то неприятное. Но ты сама пошла с ними. Сама пила с ними. Суд расценит это как провоцирующее поведение. Ты только себе хуже сделаешь. Тебя уволят с волчьим билетом. Карьера закончится. И по всему городу пойдут слухи. А они вернутся в Москву и будут жить, как жили.
— Так что же, мне просто молчать?
— Да, молчать. И работать дальше. И со временем забудется. Поверь моему опыту.
Я встала, посмотрела ей в глаза:
— Спасибо за совет, Лидия Петровна.
Я вышла из кабинета. Первая попытка провалилась.
На следующий день я пошла в милицию. Отделение на улице Ленина — кирпичное здание с советским гербом над входом. Я поднялась на второй этаж, нашла дежурную часть. Дежурил капитан лет 50, с усами и животом. Жевал бутерброд с колбасой, читал газету.
— Я хочу написать заявление.
Он посмотрел на меня поверх газеты:
— По какому вопросу?
— Произошло преступление против меня.
Он отложил газету, достал бланк:
— Рассказывайте.
Я рассказала. Коротко, без эмоций. Факты. Дата, место, имена. Капитан записывал, иногда задавал уточняющие вопросы. Когда я закончила, он отложил ручку:
— Значит так. Офицеры были?
— Да.
— Из Москвы?
— Да.
— Понятно. Подождите здесь.
Он вышел. Я сидела минут 20. Наконец он вернулся с майором. Майор сел напротив, внимательно посмотрел на меня:
— Гражданка Комарова, я майор Ступин, начальник отделения. Капитан Иванов доложил о вашем обращении. Понимаете ли вы серьезность обвинений, которые выдвигаете?
— Да, понимаю.
— Хорошо, тогда объясните мне вот что. Почему вы пришли только сейчас, через две недели?
— Я была в шоке, не знала, что делать.
— Медицинское освидетельствование проходили?
— Нет.
— Свидетели есть?
— Нет, мы были одни.
— Физические следы остались?
— Синяки прошли.
Майор откинулся на спинку стула:
— Понимаете, гражданка Комарова, без доказательств мы ничего сделать не можем. Это будет ваше слово против слов шести офицеров советской армии, причем офицеров, которые выполняли служебное задание. Вы сами пошли с ними, верно?
— Они сказали, что нужно обсудить документы.
— Но вы добровольно пошли? И пили с ними. Это может быть расценено как провоцирующее поведение.
— Я не провоцировала. Они обманули меня!
Он поднял руку, останавливая:
— Я вас понимаю. Но без доказательств дело не возбудить. Советую вам хорошо подумать. Такие обвинения могут испортить вам жизнь, а офицерам — ничего. У них адвокаты будут, связи. Вас растопчут. Лучше забудьте и живите дальше.
— Так вы не будете проводить расследование?
— Нет оснований, извините.
Я вышла из милиции с пустыми руками. Вторая попытка провалилась.
Последней надеждой был партийный комитет завода. Я записалась на прием к секретарю Борису Игоревичу Крылову. Бывший фронтовик, справедливый человек. Я думала, он поможет. Он принял меня в своем кабинете, большом, с портретом Брежнева на стене. Выслушал молча, кивая. Когда я закончила, он тяжело вздохнул:
— Вера Николаевна, я вам сочувствую. Если это правда, это ужасно. Но понимаете, какая ситуация? Эти офицеры представляют заказчика. От них зависит наш план, премии, бюджет следующего года. Если мы поднимем скандал, они могут забраковать нашу продукцию из мести. Тогда пострадает весь завод. Тысячи людей останутся без премий.
— То есть вы тоже говорите мне молчать?
Он посмотрел в окно:
— Я говорю вам взвесить последствия. Вы одна, они шестеро. У них власть, связи, защита. Вы — обычный инженер. Если начнете войну, проиграете. И карьеру потеряете. И здоровье, и нервы. Оно вам надо?
— А справедливость?
Он усмехнулся горько:
— Справедливость. В нашем мире справедливость — понятие относительное. Сильный всегда прав. Всегда так было, так и будет.
Я встала:
— Понятно. Спасибо за честность, Борис Игоревич.
Третья попытка провалилась.
Вечером того же дня, когда я выходила с завода, меня окликнули. Обернулась — капитан Дроздов. Он остался в Свердловске еще на неделю по служебным делам. Он подошел близко, посмотрел мне в глаза:
— Слышал, ты по инстанциям ходишь, жалобы строчишь. Напрасно стараешься.
Я молчала, сжав кулаки.
— Никто тебе не поможет. Мы люди серьезные, связи имеем. Ты для всех — никто. А мы — офицеры, защитники Родины. Так что забудь, если жить хочешь. А то бывают несчастные случаи на производстве. Упала с лестницы, попала под станок. Заводы — место опасное.
— Это угроза?
Он улыбнулся холодно:
— Это совет от доброжелателя.
Он развернулся и ушел. Я стояла посреди заводского двора, и внутри меня что-то сломалось окончательно. Система не защитит меня. Милиция, партия, начальство — все отвернулись. Я одна против шестерых. И никто мне не поможет.
Тогда я приму справедливость сама.
Я пошла домой, достала общую тетрадь, открыла на первой странице, взяла ручку и написала шесть имен. Полковник Зайцев Виктор Павлович. Подполковник Григорьев Анатолий Семенович. Подполковник Морозов Петр Иванович. Майор Соловьев Игорь Владимирович. Майор Куликов Олег Михайлович. Капитан Дроздов Сергей Алексеевич.
Это был мой список. Список тех, кто должен заплатить. Я еще не знала как, но я знала что. Каждый из них заплатит за ту ночь. Каждый. И я не остановлюсь, пока не вычеркну все шесть имен.
---
Прошел год. 1983 год стал годом моего превращения. Я перестала быть наивной девочкой, которая верила в справедливость и закон. Я стала кем-то другим. Терпеливой. Расчетливой. Невидимой.
Первое, что я сделала, — изменила свое поведение на работе. Я притворилась, что забыла о той ночи. Улыбалась коллегам, ходила на комсомольские собрания, выполняла план. Лидия Петровна однажды сказала мне:
— Вот видишь, Веруня, я же говорила, время лечит.
Я кивнула, а внутри думала: «Ты ошибаешься. Время не лечит, оно готовит меня».
По вечерам, когда все расходились, я оставалась в библиотеке завода. Читала, много читала. Книги по химии — на заводе с ними проблем не было, все для повышения квалификации. Учебники по токсикологии, справочники по промышленным ядам, статьи о несчастных случаях на производстве. Я узнала, что угарный газ не имеет запаха и цвета, что отравление им легко спутать с естественной смертью, что многие технические жидкости, используемые на заводе, при неправильном обращении могут привести к трагедии.
Знание — это сила. И я накапливала эту силу.
Параллельно я начала собирать информацию о каждом из шестерых. Через знакомых в отделе кадров я выяснила их рабочие адреса в Москве. Написала несколько писем от имени вымышленной организации, попросила уточнить личные данные. Получила ответы. Домашние адреса, состав семей.
Соловьев жил в Москве, район Кунцево, женат, двое детей. Работал в военном представительстве на заводе в Люберцах. Григорьев — Москва, Черемушки, женат, один сын. Должность в Министерстве оборонной промышленности. Морозов — Москва, Измайлово, женат, трое детей. Старший по званию после Зайцева. Куликов переведен в Горький, женат, двое детей. Работает на местном оборонном заводе. Дроздов — Ленинград, холост, военное представительство Кировского завода. Зайцев — Москва, центр, престижная квартира на Кутузовском, женат, дочь-студентка. Высокая должность в главном управлении.
Я завела на каждого отдельную тетрадь, записывала все, что удавалось узнать. Привычки, слабости, маршруты. Информацию собирала по крупицам, из разговоров, из газет, из писем.
В Свердловске у меня был сосед по общежитию, дядя Миша. Старый фронтовик, воевал в разведке. Часто сидел на лавочке во дворе, курил махорку и рассказывал о войне. Я начала с ним общаться. Приносила ему самогон, который покупала у уборщицы. Он расслаблялся, говорил. Рассказывал про диверсии, про то, как устраивать аварии так, чтобы выглядело естественно, про психологию противника, про терпение снайпера.
— Дядь Миш, а как вы на войне справлялись со страхом?
Он затянулся, выдохнул дым:
— А никак. Страх — это нормально. Главное — не дать ему управлять тобой. Ты им управляй. Чувствуешь страх — пережди его, успокойся, сделай дело. У нас в разведке говорили: торопливый боец — мертвый боец.
— А если нужно было кого-то, ну, устранить? — он посмотрел на меня внимательно. — Зачем тебе эта, девочка?
— Просто интересно. Вы же много чего повидали.
Он помолчал:
— Главное правило — никаких следов. Все должно выглядеть естественно. Несчастный случай, болезнь, пьянство. Надежнее всего — использовать слабости человека. Пьет — спаивай. Рискует — создай ситуацию, где риск обернется бедой. Понимаешь?
— Понимаю.
Эти разговоры дали мне больше, чем любые учебники. Я училась думать как охотник. Терпеливо, расчетливо, без эмоций.
Но самое главное изменение произошло со мной. Внешне я осталась прежней — скромной инженершей в строгом костюме, с аккуратной прической. Но внутри я стала другой. Я научилась контролировать эмоции. Когда ночью просыпалась от кошмаров, не кричала, а ложилась обратно и считала до ста. Когда злость накрывала волной, я шла на пустырь за общежитием и била кулаками по старому дереву, пока костяшки не начинали кровоточить.
Я научилась быть невидимой. Ходила тихо, говорила мало, не привлекала внимания. Серая мышь, про которую все забывают через минуту после разговора. Я научилась планировать. Каждый вечер садилась за стол, открывала тетради, перечитывала записи. Думала, анализировала, строила варианты.
Первым должен был стать Соловьев. Почему он? Потому что был самым простым. Пьяница, грубиян, рисковый. Такие часто попадают в неприятности. Его смерть никого не удивит.
Я узнала, что он каждые два месяца приезжает в Свердловск с проверкой. Останавливается в гостинице «Урал». Вечером обычно идет в ресторан, напивается. Потом возвращается один, шатаясь. У него была слабость — любил чинить машину сам, своими руками. Гордился этим. Рассказывал коллегам, как сам перебрал двигатель, сам поменял коробку передач.
Значит, нужна авария с машиной. Техническая неисправность, несчастный случай.
Я начала изучать автомобили. Читала журнал «За рулем», разговаривала с мастерами гаража завода, узнавала про частые поломки, про опасные ситуации. Самое простое — угарный газ в закрытом гараже. Двигатель работает, вентиляция перекрыта, человек засыпает и не просыпается. Классика.
Но для этого нужно знать, где его гараж в Москве. Нужен доступ к гаражу. Нужна возможность незаметно проникнуть, заблокировать вентиляцию, уйти. Я начала планировать. Сначала абстрактно, потом все детальнее. Купила билет на поезд Свердловск — Москва. Взяла отпуск на две недели. Сказала на работе, что еду к тетке в деревню.
В Москву приехала в мае 1983 года. Сняла комнату у частников в Кунцево, недалеко от адреса Соловьева. Начала наблюдение. Каждое утро выходила на улицу, когда он уходил на работу. Вечером ждала возвращения. Записывала маршруты, время, детали. Он действительно много пил. По вечерам возвращался нетрезвым, иногда с трудом находил ключи. Гараж был в кооперативе в 10 минутах ходьбы от дома. Старый кирпичный бокс, замок простой. Я несколько раз проходила мимо вечером. Никого вокруг, охраны нет.
План созревал. Но я не спешила. Дядя Миша учил: торопливый боец — мертвый боец.
Я вернулась в Свердловск, продолжила наблюдение, собирала информацию. Прошло еще полгода. Я тренировалась. Взламывать замки училась у слесаря завода под предлогом, что потеряла ключ от шкафчика. Двигаться бесшумно — ходила по общежитию ночью, когда все спали, старалась не скрипнуть половицей. Контролировать дыхание и пульс — занималась по книге о йоге, которую нашла в библиотеке.
К осени 83-го я была готова. Морально, физически, технически. У меня был план, у меня были навыки, у меня была железная решимость. Оставалось только дождаться подходящего момента.
И я дождалась. Ноябрь 1983 года. Холодный, промозглый, темный. Такой месяц, когда хочется сидеть дома, пить чай, укрывшись пледом. Но я ехала в Москву с одной целью.
Соловьев приехал в Свердловск с очередной проверкой. Я узнала об этом от секретарши отдела. Он пробудет неделю, потом вернется в Москву. Значит, у меня есть время подготовиться.
Я взяла больничный, сказала, что грипп. Села на поезд до Москвы. В купе сидела тихо, читала книгу, не привлекая внимания. Обычная женщина едет по своим делам. Таких тысячи.
В Москве остановилась в той же комнате в Кунцево. Хозяйка меня помнила, обрадовалась постоянному клиенту. Я заплатила за неделю вперед. Первые два дня просто наблюдала, проверяла, не изменилось ли что-то в распорядке Соловьева. Все было как прежде. Утром на работу, вечером домой. По пятницам заходил в гараж, возился с машиной. Пятница была через три дня. Это был мой шанс.
Я подготовилась тщательно. Купила на рынке старую темную куртку и шапку, чтобы не выделяться. Достала из сумки перчатки хозяйственные, резиновые. Взяла отвертку и проволоку, чтобы открыть замок.
В четверг вечером, когда стемнело, я прошлась мимо гаражного кооператива. Проверила, есть ли охрана. Никого. Фонарь горел только один, остальные разбиты. Идеально.
В пятницу я проснулась рано, весь день провела в комнате, готовясь морально. Перечитывала план, проговаривала каждый шаг. Дядя Миша говорил: «Визуализируй операцию до мелочей, тогда на месте будешь действовать автоматически».
Вечером Соловьев пришел домой около шести. Я видела, как он зашел в подъезд с сумкой. Потом в половине восьмого вышел и направился к гаражам. Я пошла за ним на расстоянии. Он открыл гараж, зашел внутрь, включил свет. Я спряталась за углом соседнего бокса и стала ждать. Через час он вышел, закрыл гараж на замок и пошел домой. Значит, сегодня закончил раньше обычного. Я запомнила. Следующий раз он придет через неделю. Но я не могла ждать неделю. Соловьев через три дня уезжал обратно в Свердловск, а оттуда снова в Москву. График был плавающий. Нужно было действовать завтра, в субботу. Если он придет.
Суббота выдалась пасмурной. Моросил холодный дождь. Я вышла из дома в шесть вечера. Оделась тепло, неприметно. Пошла к гаражам. Ждала час, потом еще час. Ноги замерзали, одежда промокла. Я начала думать, что он не придет. Но он пришел. В половине девятого, шатаясь, был пьян. Хорошо. Пьяный человек менее внимателен.
Он открыл гараж, зашел, включил свет. Я подождала минут 15. Потом тихо подошла к двери. Дверь гаража была металлическая, с небольшой щелью снизу для вентиляции. Я знала, что внутри есть маленькое окошко под потолком, всегда открытое. Нужно было его закрыть.
Я обошла гараж сбоку. Окошко было на высоте трех метров. Рядом стоял старый ящик. Я подтащила его, встала. Окошко открывалось наружу. Я закрыла его и заклинила снаружи куском проволоки. Теперь вентиляция перекрыта. Остается подождать.
Я спустилась, спряталась за соседним гаражом. Внутри слышался звук работающего двигателя. Соловьев что-то делал с машиной, периодически давил на газ. Прошло полчаса. Звук двигателя не прекращался. Я знала, что угарный газ накапливается быстро в закрытом помещении. Симптомы — головокружение, слабость, потеря сознания. Человек просто засыпает.
Прошел еще час, звуки стихли. Я подошла ближе, прислушалась. Тишина. Нужно было проверить. Я осторожно открыла дверь, замок был изнутри не заперт. Приоткрыла на несколько сантиметров, выглянула. Соловьев лежал на полу возле машины. Двигатель все еще работал, гараж был полон дыма.
Я быстро зашла, задержав дыхание, выключила зажигание. Проверила пульс на шее. Не было пульса. Я убрала проволоку с окошка, открыла его, вытерла все поверхности, к которым прикасалась, проверила, не оставила ли следов. Вышла, закрыла дверь, ушла быстро, не оглядываясь.
Всю дорогу до дома я шла автоматически. Внутри была пустота. Ни радость, ни облегчение. Просто пустота. Я убила человека. Первого из шести.
Когда я вернулась в комнату, разделась, легла на кровать. Лежала с открытыми глазами до утра. Думала о том, что переступила черту. Теперь я не жертва. Я убийца. Но я не жалела. Соловьев получил то, что заслужил.
Утром я собрала вещи и уехала в Свердловск. Через два дня в газетах появилась заметка: в Москве в гараже от отравления выхлопными газами погиб майор военной приемки. Предварительная причина — несчастный случай. Мужчина был в состоянии опьянения, не заметил, что окно закрыто. Милиция расследовать не стала. Обычная бытовая трагедия. Таких десятки каждый год.
Я вычеркнула первое имя в списке. Оставалось пять.
После Соловьева я ждала полгода. Не спешила. Если смерти будут следовать одна за другой, кто-то может заметить закономерность. Нужно было дать времени пройти, чтобы никто не связал события. Эти полгода я жила обычной жизнью. Работала, ходила на собрания, встречалась с подругами. Притворялась нормальным человеком. Но внутри считала дни до следующего шага.
Весной 1984 года я начала готовить вторую операцию. Цель — капитан Дроздов. Он жил в Ленинграде, холостой, любил рыбалку. Я узнала об этом случайно. В заводской столовой разговорились инженеры, один служил с Дроздовым. Рассказывал, что тот фанат рыбалки, каждые выходные на Неву, в любую погоду. Одиночка, друзей мало, больше с удочкой общается, чем с людьми.
Рыбалка — это хорошо. Много несчастных случаев. Утонул, переохладился, лодка перевернулась. Никто не удивится.
Я взяла отпуск в мае, поехала в Ленинград. Сняла комнату на окраине, начала наблюдение. Дроздов действительно каждую субботу ходил на реку. Уходил рано утром, возвращался вечером. Всегда один. Лодка у него была старенькая, резиновая. Я несколько раз ходила за ним на расстоянии, смотрела, где он рыбачит. Место было безлюдное, старая пристань за городом. Никакой охраны, никаких свидетелей.
План сформировался быстро. Повредить лодку так, чтобы она начала пропускать воду в середине реки. Вода холодная, течение сильное. Если человек упадет, шансов выплыть мало. А Дроздов, я знала, плавал плохо.
Нужно было добраться до лодки. Она хранилась в сарае возле его дома. Замок простой, я научилась такие открывать. В пятницу вечером я проникла в сарай. Лодка лежала свернутая. Я достала нож, сделала маленький надрез на дне. Не насквозь, а так, чтобы резина стала тонкой. Под давлением воды она порвется.
Утром в субботу Дроздов, как обычно, взял лодку и поехал на реку. Я пошла следом, держась на расстоянии. Он накачал лодку, спустил на воду, отплыл от берега. Я спряталась в кустах и стала ждать. Прошел час. Лодка была далеко от берега, посередине реки. Вдруг я увидела, как Дроздов начал грести к берегу. Быстро, резко. Лодка накренилась. Он пытался ее выровнять, но она наполнялась водой. Потом он упал в воду. Барахтался, пытался плыть. Течение несло его вниз по реке. Он кричал, но вокруг никого не было.
Я стояла и смотрела. Могла броситься на помощь, могла закричать, позвать кого-то. Но не сделала этого. Через несколько минут он ушел под воду. Больше не всплыл. Я развернулась и ушла. Спокойно, не торопясь.
Его тело нашли через два дня ниже по течению. Милиция признала смерть несчастным случаем. Лодка старая, порвалась, мужчина не умел плавать. Бывает.
Второе имя вычеркнуто.