Летом того же года я взялась за третьего, подполковника Григорьева. Он жил в Москве, в хрущевке на окраине. Работал в министерстве, но дома бывал редко. Загулы, выпивка. Я изучила его распорядок. Возвращался домой поздно вечером, часто пьяный. Подъезд старый, без освещения. Перила на лестнице шаткие. Несчастный случай на лестнице — классика. Поскользнулся, упал, сломал шею. Особенно если пьян и темно.
Я приехала в Москву в августе. Сняла комнату недалеко от его дома. Несколько вечеров наблюдала, как он приходит. Действительно часто нетрезвый, поднимается по лестнице, держась за перила. Перила на третьем этаже были особенно ненадежные. Качались, если на них облокотиться. Я проверила: болты ржавые, слабо держат.
В среду вечером я пришла в его подъезд до него. Поднялась на третий этаж, открутила два болта, крепившие перила. Не до конца, а так, чтобы они держались на одном, слабом. Достаточно было облокотиться посильнее, и они рухнут. Потом спустилась, вышла из подъезда, спряталась во дворе за кустами.
Григорьев пришел в половине одиннадцатого. Шатался, держался за стены. Зашел в подъезд, начал подниматься. Я поднялась следом, тихо. Он был на втором этаже, я на первом. Слышала его тяжелое дыхание, ругательства. Потом раздался грохот, крик, глухой удар.
Я поднялась. Григорьев лежал внизу, на площадке между вторым и третьим этажом. Шея под неестественным углом. Перила валялись рядом. Я проверила пульс. Не было. Я спустилась, вышла из подъезда. Через полчаса вызвала милицию из телефона-автомата. Сказала, что слышала крики в подъезде дома на такой-то улице. Когда милиция приехала, меня уже не было.
На следующий день в газете написали: «Подполковник погиб от падения с лестницы. Был в состоянии опьянения, перила не выдержали. Несчастный случай».
Третье имя вычеркнуто.
Я вернулась в Свердловск и поняла: это становится проще. Первый раз был страшно, второй — меньше. Третий — я действовала почти механически. Я превращалась в машину для исполнения приговоров.
Три человека мертвы, трое живы. Но я знала: оставшиеся трое начинают что-то подозревать. Ведь совпадений не бывает. Трое офицеров из одной комиссии, все мертвы за полтора года, все от несчастных случаев. Значит, дальше будет сложнее. И я была готова к этому.
Зима 1985 года началась со звонка. Я была на работе, проверяла чертежи, когда секретарша сказала:
— Вера, к вам посетитель.
Я обернулась. В дверях стоял полковник Зайцев. Мое сердце ёкнуло, но лицо осталось спокойным. Я встала, улыбнулась вежливо:
— Виктор Павлович, какая неожиданность! Проходите.
Он прошел, сел напротив. Смотрел внимательно, изучающе. Молчал минуту, потом заговорил:
— Вера Николаевна, давно не виделись. Как дела?
— Хорошо, работаю. А у вас как?
Он усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз:
— У меня интересно. Знаете, странные вещи происходят. Три моих коллеги умерли за полтора года. Все трое были в той комиссии, что приезжала сюда в 82-м. Помните ту поездку?
Я кивнула, держа лицо безучастным:
— Да, помню, мы сдавали проект.
— Верно. И вот теперь Соловьев мертв, Дроздов мертв, Григорьев мертв. Все трое — несчастные случаи. Как вы думаете, бывают такие совпадения?
Он не отрывал от меня взгляда. Я пожала плечами:
— Жизнь непредсказуема, Виктор Павлович. Люди погибают по разным причинам. Один пил много, второй неосторожный был, третий тоже с алкоголем проблемы имел.
— Да, именно. Все трое любили выпить. И все трое погибли при обстоятельствах, связанных с их слабостями. Странно, правда?
Он продолжал смотреть. Я встретила его взгляд спокойно:
— Что вы хотите услышать от меня, Виктор Павлович?
Он наклонился ближе:
— Я хочу понять. Это ты?
Я изобразила удивление:
— Что я?
— Убиваешь их. Одного за другим. За то, что случилось тогда.
Я вздохнула, опустила глаза. Заговорила тихо, надломленным голосом:
— Виктор Павлович, я тогда пыталась подать заявление. Меня никто не поддержал. Мне сказали забыть и жить дальше. Я так и сделала. Живу, работаю. У меня нет ни сил, ни возможностей преследовать кого-то. Я обычная инженерша. Вы же видите?
Он смотрел еще минуту. Потом откинулся на спинку стула:
— Может быть. Может, я параноик. Может, это действительно совпадение. Но знаешь что? Если это не совпадение, если это ты... Рано или поздно ты ошибешься, оставишь след, и тогда тебя посадят. Надолго.
Я кивнула:
— Если бы это была я, что маловероятно, то да, наверное, так и было бы.
Он встал, направился к двери. На пороге обернулся:
— Береги себя, Вера Николаевна. Мир — опасное место.
И ушел. Я осталась сидеть. Руки дрожали, но я сжала их в кулаки. Зайцев подозревает. Значит, остальные двое тоже. Я открыла тетрадь, посмотрела на три оставшихся имени. Зайцев, Куликов, Морозов. Все трое теперь на чеку. Будут осторожны. Поменяют привычки, маршруты. Может, даже охрану наймут.
Нужно было затаиться, дать им расслабиться, подождать, пока они решат, что я ни при чем, что это действительно совпадение. Сколько ждать? Год? Два? Я могла ждать. Терпение — мое оружие.
Следующие два года я жила максимально тихо. Работала, ходила в библиотеку, изредка встречалась с подругами. Никаких поездок, никаких странностей. Образцовая советская работница. Но я продолжала собирать информацию. Узнала, что Куликов перевелся из Горького в Казань, поближе к родителям жены. Завел собаку, установил сигнализацию в квартире. Стал параноиком. Морозов запил окончательно. Жена подала на развод, дети отвернулись. Он спустился по служебной лестнице, перевелся на менее престижную должность. Зайцев, наоборот, поднялся. Получил звание генерал-майора, новую должность, государственную квартиру. Жил хорошо, но осторожно. Проверял машину перед поездкой, не ходил в безлюдные места, всегда с кем-то.
Время шло. 85-й сменился 86-м. Началась перестройка, в стране все менялось. Люди заговорили о гласности, о свободе, но меня это не касалось. У меня была своя война.
К концу 86-го года я заметила, что они расслабились. Куликов уволил охранника, которого нанимал. Морозов совсем опустился, жил один в коммуналке. Зайцев перестал проверять машину так тщательно. Они решили, что это были совпадения, что я ни при чем, что опасность миновала. Это была их ошибка.
В начале 87-го я начала планировать следующий шаг. Четвертая цель — майор Куликов. Он в Казани, далеко. Нужно ехать туда, изучать местность, искать возможность. Я взяла отпуск весной, поехала в Казань как туристка. Сняла комнату в центре, начала осматривать город. Заодно выяснила адрес Куликова. Он жил в новом районе, пятиэтажка, квартира на четвертом этаже. Работал на заводе военным представителем. Утром уходил, вечером возвращался. Жена — домохозяйка, двое детей, школьники.
Я несколько дней следила за ним. Привычки простые, жизнь размеренная. Но была одна деталь. Он курил. Много курил. И курил дома, в квартире, хотя жена ругалась. Однажды вечером я увидела, как он вышел на балкон покурить. Балкон небольшой, перила старые. Он облокотился на них, смотрел на улицу, затягивался сигаретой. Перила. Старые, ненадежные перила, как у Григорьева. Но здесь сложнее. Квартира на четвертом этаже. Я не могу просто прийти и открутить болты. Нужен другой подход.
Я думала неделю. Потом придумала. Куликов любил выпить по вечерам. Не до беспамятства, как Соловьев или Морозов, но стакан-другой водки перед ужином. Если он выйдет на балкон после пары рюмок, равновесие будет хуже. А если перила ослабить? Но как добраться до перил? Квартира на четвертом этаже. Подняться по фасаду? Слишком опасно.
Потом я вспомнила: в той пятиэтажке нет лифта. Значит, есть лестничная клетка. А на лестничных клетках часто есть выход на чердак. Я проверила. Действительно, дверь на чердак была. Замок простой. Я открыла его ночью, когда все спали. Поднялась на чердак. Оттуда был выход на крышу. С крыши я могла спуститься к балкону Куликовых. Не до конца, но достаточно, чтобы добраться до креплений перил.
Я подготовилась. Купила веревку, перчатки, инструменты. Дождалась темной ночи без луны. Поднялась на чердак, вышла на крышу. Привязала веревку к трубе вентиляции. Спустилась к балкону четвертого этажа. Работала быстро, тихо. Ослабила болты, крепившие перила. Не выкрутила, а ослабила, чтобы выглядело как естественный износ. Поднялась обратно, убрала веревку. Спустилась с чердака, вышла из подъезда. Никто не видел.
Теперь оставалось ждать. Прошла неделя. Я каждый вечер приходила к дому, наблюдала издалека. Куликов выходил на балкон курить, но перила держали. Прошла вторая неделя. Я начала нервничать. Может, нужно было ослабить сильнее?
На четырнадцатый день вечером я стояла на противоположной стороне улицы. Куликов вышел на балкон с сигаретой и стаканом, выпил, закурил, облокотился на перила. И они рухнули. Он упал, четыре этажа вниз. Я услышала крик, потом глухой удар. Все закончилось. Я развернулась и ушла. На следующий день уехала из Казани.
В газетах написали: инженер погиб от падения с балкона. Экспертиза показала, что перила были изношены, не выдержали нагрузки. Несчастный случай.
Четвертое имя вычеркнуто. Оставалось двое.
После Куликова я снова затаилась. Два года ждала. 87–88. Страна менялась на глазах. Дефицит, талоны, очереди. Люди говорили о кризисе, о развале. Но я думала только об одном — о двух оставшихся именах: Морозов и Зайцев. Один упал на дно, другой поднялся на вершину.
Начать решила с Морозова. Он был проще. Спился, потерял все. Жил в коммуналке в Москве, перебивался случайными заработками. Для таких людей смерть — почти избавление.
Я приехала в Москву летом 89-го, нашла дом, где он жил, — обшарпанная двухэтажка в Марьино. Я несколько дней наблюдала за ним. Он выглядел ужасно. Опухшее лицо, трясущиеся руки, грязная одежда. Каждый вечер покупал бутылку дешевого портвейна, пил на лавочке у подъезда. Потом поднимался к себе, падал на кровать. Жалко ли мне его было? Нет. Он заслужил свою судьбу. Может, даже хуже.
План был простой. Морозов пил все подряд. Если подсунуть ему что-то некачественное, он не заметит. Суррогат, метиловый спирт, что угодно. Такие случаи происходили постоянно, особенно в конце 80-х, когда дефицит стал тотальным.
Я купила на рынке бутылку самогона. Знала одного деда, который гнал. Но гнал плохо, не очищал. В такой самогонке много сивушных масел, вредных примесей. Добавила туда еще технического спирта, который взяла на заводе. Получилась адская смесь. Один стакан такого — и человеку плохо. Пол-литра — смертельная доза.
Вечером в пятницу я пришла к подъезду Морозова. Он сидел на лавочке, допивал очередную бутылку. Я подошла, села рядом:
— Мужчина, не угостите даму?
Он посмотрел мутным взглядом, не узнал. Я изменилась за годы, да и он вряд ли вообще помнил мое лицо.
— Допивай, у меня своя есть.
— Покажи.
Я достала бутылку, он оживился:
— О, хорошая. Где взяла?
— Знакомый привез из деревни. Крепкая, настоящая. Хочешь попробовать?
Его глаза загорелись:
— Давай.
Я налила ему полный стакан. Он выпил залпом, закряхтел:
— Ого, крепкое действительно. Еще плесни.
Я налила еще. Он выпил. Потом еще. За полчаса он осушил половину бутылки. Начал бледнеть. Схватился за живот:
— Что-то мне нехорошо.
— Надо домой идти, отлежаться. Помоги дойти.
Я помогла ему подняться. Мы дошли до подъезда, я довела его до двери. Он открыл ключом, зашел внутрь. Я осталась снаружи. Через час я позвонила в скорую из автомата. Сказала, что видела, как мужчине стало плохо в подъезде такого-то дома. Дала адрес. Когда скорая приехала, я уже ушла.
На следующий день в газете появилась заметка: мужчина скончался от отравления суррогатным алкоголем. Врачи не смогли его спасти. Очередная жертва пьянства.
Пятое имя вычеркнуто. Остался последний. Зайцев. Самый умный, самый осторожный, самый опасный. Я знала, что с ним будет сложнее всего. Он наверняка все понял после смерти Морозова. Пятеро из шести мертвы. Это уже не могут быть совпадения. Это система. Это охота. И он последний в списке.
Следующий год я готовилась. Изучала его привычки, маршруты, слабости. Зайцев стал генерал-майором, жил в хорошей квартире на Кутузовском, ездил на служебной машине с водителем. Казалось, до него не добраться. Но у каждого есть слабость. У Зайцева была мать. Она жила в деревне под Москвой. Зайцев навещал ее каждый месяц, всегда в воскресенье. Приезжал один, на своей личной машине. Проводил с ней день, вечером уезжал обратно.
Мать умерла зимой 88-го. Я узнала об этом из некролога в газете. Похороны назначены на четверг на Введенском кладбище. Но я знала, что Зайцев придет на могилу и позже. Такие люди всегда приходят. Прощаются, разговаривают с мертвыми, ищут прощения.
Я стала ждать. Каждое воскресенье приезжала на кладбище, следила. Через месяц он пришел. Стоял у свежей могилы, положил цветы. Постоял минут десять, молча. Потом развернулся, чтобы уйти, и увидел меня. Я стояла в нескольких шагах, смотрела ему в глаза.
Он узнал меня сразу. Побледнел. Губы задрожали:
— Ты...
— Да, я...
Он огляделся. Вокруг никого. Кладбище большое, мы в дальнем углу. Кричи, не кричи — не услышат.
— Зачем пришла?
— Ты знаешь, зачем, Виктор Павлович.
Он кивнул медленно:
— Значит, это правда была ты. Все пятеро. Ты их убила.
Я не ответила. Он усмехнулся горько:
— Умная девочка оказалась, терпеливая. Я почти поверил, что это совпадение. Почти. Почти не считается.
Он посмотрел на меня долго, потом тихо спросил:
— И что теперь? Ты меня тоже убьешь?
Я достала из кармана маленький пузырек. Он посмотрел на него.
— Яд?
— Да. Быстрый, безболезненный. Подействует через час. Будет выглядеть как сердечный приступ.
Он кивнул:
— А если я откажусь?
— Тогда будет по-другому, не так мирно.
Он задумался, потом вздохнул:
— Знаешь, я каждую ночь вижу тебя во сне, слышу твои крики. Мне не дает покоя то, что мы сделали. Я хотел извиниться, но понимал: слова ничего не значат.
— Верно, не значат.
— Я заслужил это, мы все заслужили. Только я думал, что успею искупить вину, построить что-то хорошее, помочь людям. Но не успел.
— Искупить можно было только одним способом — наказанием.
Он кивнул:
— Ладно, давай свой яд. Только ответь на вопрос. Тебе легче стало после всех этих лет, после всех убийств?
Я посмотрела ему в глаза:
— Нет, легче не стало. Но справедливость восстановлена, и этого достаточно.
Он взял пузырек, открыл, выпил содержимое. Вернул мне пустой флакон:
— Спасибо, что не мучила. Мог бы умереть хуже.
— Мог бы.
Он пошел к выходу. Я осталась стоять у могилы его матери. Смотрела ему вслед. Через час Виктор Павлович Зайцев умер от остановки сердца в своей машине по дороге домой. Врачи констатировали сердечный приступ. В последнее время у него были проблемы с давлением, стресс на работе. Такое случается.
Шестое имя вычеркнуто. Список завершен.
Когда я вычеркнула последнее имя в своей тетради, почувствовала странную пустоту. Семь лет я жила ради этого. Семь лет планировала, ждала, действовала. И вот цель достигнута. Все шестеро мертвы. А дальше что?
Я сидела в своей комнате в общежитии, смотрела на тетрадь. Шесть имен, шесть дат. Начало декабря 82-го, конец марта 89-го. Семь лет моей жизни. Семь лет холодной ярости, терпеливой охоты, точных ударов. Я превратилась в то, чего сама боялась когда-то. В убийцу. Но я не жалела ни о чем. Каждый из них заслужил свою судьбу. Система их не наказала. Я наказала.
Первые дни после смерти Зайцева я ждала. Вдруг милиция что-то заметит. Вдруг найдут связь между всеми этими смертями. Вдруг кто-то вспомнит ту комиссию в 82-м. Сложат 2 плюс 2. Но ничего не произошло. Страна жила своими проблемами. Начались забастовки, митинги, разговоры о демократии. Кого волновали шестеро офицеров, умерших за семь лет от разных причин? Никого. Я была в безопасности. Но была ли я свободна?
Следующие месяцы были странными. Я продолжала работать на заводе, жить обычной жизнью, но внутри чувствовала себя пустой. Как будто то, ради чего я жила последние годы, исчезло. И на его месте образовалась дыра. Я пыталась вернуться к нормальности. Встречалась с подругами, ходила в кино, читала книги. Но все казалось каким-то ненастоящим. Я играла роль обычного человека, но внутри была другой. Я была убийцей. Как с этим жить?
Однажды вечером я шла по улице и увидела мужчину, который бил свою жену. Они стояли в подворотне. Он кричал на нее, замахивался. Она плакала, закрывала лицо руками. Я остановилась. Внутри вспыхнуло что-то знакомое. Ярость. Желание наказать. Защитить слабого.
Я подошла:
— Отойди от нее.
Мужик обернулся, посмотрел на меня пьяными глазами:
— А тебе какое дело? Иди своей дорогой.
— Отойди. Сейчас же!
Он засмеялся, шагнул ко мне. Хотел оттолкнуть. Я действовала автоматически. Удар в солнечное сплетение, потом локтем в челюсть. Он упал, захрипел. Я стояла над ним, кулаки сжаты. Внутри бушевало желание добить, ударить еще раз и еще, пока не перестанет дышать. Но женщина закричала:
— Не надо, хватит!
Я остановилась, посмотрела на нее. Она смотрела на меня с ужасом, боялась меня больше, чем его. Я развернулась и ушла. Всю дорогу домой руки дрожали. Я чуть не убила человека. Просто так, на улице. Без плана, без причины. Просто потому, что он был плохим.
Я поняла. Во мне что-то сломалось. Та грань между жертвой и убийцей стерлась. Я стала тем, с чем боролась. Нужна была помощь. Но к кому идти? К психологу? И что сказать? «Привет, я убила шестерых человек, теперь мне плохо»?
Я решила уехать. Из Свердловска. Подальше от всех воспоминаний. Написала заявление на увольнение, собрала вещи. Переехала в Сибирь, в маленький город, где меня никто не знал. Устроилась на местный завод инженером, сняла квартиру на окраине, начала жизнь заново. Новое место, новые люди. Никто не знал моего прошлого. Я была просто Вера Комарова, тихая женщина средних лет, которая работает и живет одна.
Годы шли. 90-е были тяжелыми для всех. Развал Союза, дефицит, преступность. Люди выживали как могли. Я тоже выживала. Работала, получала зарплату, покупала еду. Обычная жизнь. Но по ночам снились кошмары. Я видела их лица. Соловьева с синим лицом в гараже, Дроздова, тонущего в реке, Григорьева, летящего с лестницы, Куликова, падающего с балкона, Морозова, корчащегося от боли, Зайцева, пьющего яд. Все шестеро приходили ко мне во сне. Смотрели молча. Не обвиняли, не угрожали. Просто смотрели. И я просыпалась в холодном поту, понимая: «Я никогда не буду свободна».
Эти шестеро будут со мной до конца жизни. Я заплатила за справедливость своей душой. Стоило ли оно того? Не знаю. До сих пор не знаю.
14 марта 1989 года, когда я стояла на Введенском кладбище и смотрела, как Зайцев пьет яд, я думала: вот и все, конец истории. Но история на самом деле только начиналась. Потому что месть не заканчивается убийством обидчика. Она продолжается внутри тебя. Каждый день, каждую ночь.
После смерти Зайцева я вернулась в Свердловск, доработала последние месяцы на заводе, ходила на работу как зомби, делала чертежи автоматически. Коллеги говорили:
— Вера, ты что-то бледная, может, в отпуск съездить?
Я кивала, улыбалась. Внутри была пустота. Летом уволилась, уехала в Новосибирск. Начала новую жизнь под новым именем. Просто переехала, сказала, что документы потеряла, восстановила через ЗАГС. В те времена это было несложно, бумажная волокита позволяла.
Первые годы в Новосибирске были тяжелыми. 90-е вообще были тяжелым временем. Развал страны, бандитизм, нищета. Но меня это не трогало. Я уже прошла через ад. Бытовые трудности казались мелочью. Я работала инженером на местном заводе, снимала комнату в коммуналке. Жила тихо, ни с кем не сближалась. Люди думали, что я странная одиночка. Так оно и было.
По ночам я не могла спать. Лежала с открытыми глазами, думала о них, о шестерых. Вспоминала каждую деталь каждого убийства и задавала себе вопрос: правильно ли я поступила? С одной стороны, да, они совершили преступление, система их не наказала, я наказала, справедливость восстановлена. С другой стороны, я убила шестерых человек. У них были семьи, дети. Я сделала этих детей сиротами, этих жен вдовами. Правильно ли это? Ответа не было.
Прошло 10 лет. 2009 год. Я все еще жила в Новосибирске, работала на том же заводе. Мне было 51 год. Седые волосы, морщины, усталые глаза. Однажды на улице меня окликнули. Обернулась — молодой человек лет 25. Смотрит внимательно.
— Простите, вы Вера Комарова?
Я замерла. Кто он? Откуда знает имя?
— Да, а вы кто?
Он протянул руку:
— Меня зовут Антон. Антон Куликов. Я сын майора Куликова, того, что погиб в Казани в 87-м.
Сердце ухнуло вниз. Сын. Сын одной из моих жертв. Что он хочет? Знает ли? Я пожал руку, стараясь держаться спокойно:
— Соболезную в вашей утрате. Но при чем здесь я?
Он улыбнулся грустно:
— Последние годы я искал правду о смерти отца. Он погиб, когда мне было 8 лет. Сказали — несчастный случай. Перила сломались. Но мать не верила. Говорила, что отец был осторожным человеком. И еще она говорила, что перед смертью он боялся. Боялся чего-то.
Я молчала. Он продолжал:
— Я начал копать. Узнал, что вместе с отцом в военной комиссии были еще пятеро офицеров. И все шестеро умерли за семь лет. Разные обстоятельства, разные города, но все — несчастные случаи. Я сопоставил даты, места и вышел на вас.
— Как?
— Через заводские архивы. Вы работали на том заводе, где была комиссия. Вы брали отпуска именно в те периоды, когда умирали офицеры. Вы переезжали из города в город, меняли работу, скрывались. Слишком много совпадений.
Я вздохнула:
— Значит, правда вышла наружу. Рано или поздно это должно было случиться.
— И что вы собираетесь делать?
Он посмотрел мне в глаза:
— Ничего.
— Я не поняла.
— Ничего.
Он кивнул:
— Я приехал сюда, чтобы узнать правду. Узнал. Понял, почему вы это сделали. Прочитал материалы по заводу. Нашел упоминания о том вечере, о банкете. Поговорил со старыми работниками. Собрал картину по кусочкам. Они совершили преступление. Вы отомстили. Наказали. Но ваш отец...
— Мой отец был одним из них. Он виновен. Я не оправдываю его и не оправдываю вас. Вы — убийца. Но я понимаю, почему вы это сделали.
Он помолчал, потом добавил:
— Мать умерла три года назад. Так и не узнала правды. Может, это к лучшему. А я узнал. И решил, что не буду вас выдавать. Пусть прошлое останется в прошлом.
— Почему?
Он пожал плечами:
— Потому что все это произошло 30 лет назад. Вы уже не молодая женщина. Отсидите последние годы в тюрьме за преступления, которые никто не раскрыл? Зачем? Справедливость уже восстановлена, пусть и такой страшной ценой.
Он развернулся, чтобы уйти. На прощание сказал:
— Живите спокойно и постарайтесь простить себя.
Он ушел. Я осталась стоять посреди улицы, и слезы текли по щекам. Первый раз за 30 лет. Сын моей жертвы простил меня. Но смогу ли я простить себя?
Сегодня мне 66 лет. 2024 год. Прошло 35 лет с той ночи в декабре 1982-го. 42 года с того момента, как я последний раз видела Зайцева живым. Я живу в Новосибирске, одна, в маленькой квартире на окраине. Вышла на пенсию пять лет назад. Дни похожи один на другой. Утром встаю, делаю зарядку, завтракаю. Днем читаю, смотрю телевизор, иногда гуляю в парке. Вечером готовлю ужин, пью чай, ложусь спать. Обычная жизнь обычной пенсионерки.
Но ночами я не сплю. Лежу в темноте, смотрю в потолок. И вижу их лица. Все шестеро. Соловьев, Дроздов, Григорьев, Куликов, Морозов, Зайцев. Они приходят ко мне каждую ночь. Не как призраки, не как кошмары. Просто как воспоминания. Я вспоминаю каждого. Как планировала, как выслеживала, как убивала. И спрашиваю себя: правильно ли я поступила?
Прошло столько лет, а ответа до сих пор нет. С одной стороны, они совершили ужасное преступление. Шестеро мужчин силой причинили мне страдания. Я пыталась добиться справедливости законными путями. Мне отказали. Система меня предала. Тогда я взяла справедливость в свои руки. Они заслужили наказание. И я наказала.
Но с другой стороны, я убила шестерых человек. Не важно, были они преступниками или нет, я лишила их жизни. Хладнокровно, расчетливо, без суда и следствия. У них были семьи. Дети, которые остались без отцов. Жены, которые стали вдовами. Матери, которые похоронили сыновей. Я причинила боль невинным людям ради своей мести. Правильно ли это?
Иногда я думаю: если бы можно было вернуться назад, поступила бы я так же. Честно, не знаю. В той ситуации, молодая, сломленная, без защиты системы, — да, наверное, поступила бы так же. Месть была единственным выходом, единственным способом вернуть себе достоинство. Но теперь, с высоты прожитых лет, я понимаю: месть не лечит. Она не возвращает того, что было отнято, не делает тебя счастливее, не дает покоя. Месть просто добавляет к твоей боли еще одну — боль от осознания, что ты сам стал убийцей.
Я заплатила за справедливость всей своей жизнью. 35 лет я живу с этим грузом. 35 лет каждую ночь вижу их лица. 35 лет задаю себе один и тот же вопрос. Стоило ли оно того? Ответа нет и не будет.
Недавно я начала писать эту историю. Решила записать все, как было. Ни для публикации, ни для оправдания. Просто чтобы оставить след. Чтобы кто-то когда-нибудь узнал правду. Не знаю, опубликуют ли эти записки после моей смерти. Не знаю, захочет ли кто-то их читать. Но я пишу. Потому что это моя история. История женщины, которая стала убийцей, чтобы восстановить справедливость.
Я не жду прощения. Я не жду понимания. Я просто рассказываю. Каждый сделает свои выводы. Кто-то скажет: она героиня, она наказала преступников, которых не наказал закон. Кто-то скажет: она убийца, она должна была смириться, а не брать закон в свои руки. Обе точки зрения имеют право на существование.
Я же скажу только одно. Я сделала то, что считала правильным. Я прожила жизнь с последствиями своего выбора. Я несчастлива, но я не сломлена. Я — выжившая, и я — мстительница. Два в одном.
Вечером я сижу у окна, смотрю на город. Огни домов, машины на улицах. Люди спешат по своим делам. Живут обычной жизнью. Любят, ссорятся, мечтают, страдают. А я смотрю на все это со стороны. Я не часть этого мира. Я призрак, застрявший между прошлым и настоящим.
Скоро я умру. Здоровье уже не то, сердце шалит. Может год, может два. И когда это случится, что будет? Встречу ли я их на том свете? Соловьева, Дроздова, Григорьева, Куликова, Морозова, Зайцева. Что они мне скажут? Что скажу я им? Не знаю, узнаю, когда придет время.
А пока я живу, день за днем, ночь за ночью, с воспоминаниями, с болью, с вопросами без ответов.
Я — Вера Николаевна Комарова. Мне 66 лет. 35 лет назад шестеро офицеров совершили преступление. Я нашла каждого и отомстила. Справедливость восстановлена, но цена этой справедливости — моя душа. И я до сих пор не знаю, стоило ли оно того.