Часть 4
А потом я встретила его.
Мне нравилась его фамилия. Честно. Такая… твердая, как рукопожатие. Я впервые в жизни захотела взять чужую фамилию. Захотела носить ее, как кольцо на пальце, как обещание. Я хотела стирать его рубашки — представляете? Стирать в тазу, натирать воротники хозяйственным мылом, а потом гладить, гладить, пока ткань не станет горячей и пахнущей утюгом и домом. Я хотела быть его женой. Просто — его.
Я ни разу не посмотрела на его ладони.
Сама себе запретила. Отворачивалась, когда он тянул руку за солонкой. Смотрела в глаза, в улыбку, в ямочку на подбородке. Я не хотела знать ничего, кроме того, что я хочу быть с ним. Мне нравилась его детская фотография — серьезный карапуз с пухлыми щеками, и я до ломоты в животе хотела такую же маленькую копию. Чтобы щеки, чтобы нос пуговкой, чтобы его порода.
Мы поженились. Я забеременела. Родилась дочь — точь-в-точь он с той фотографии. Мы были на седьмом небе. Нет, выше. Все было не просто хорошо — все было идеально. Знаете это чувство, когда боишься дышать, чтобы не спугнуть?
Тот день был воскресным. Дочка спала в кроватке, сопела, причмокивала во сне. Мы лежали на диване, он болтал о чем-то — о работе, о том, что летом надо съездить к морю, о том, что дочке нужна своя комната. Я слушала вполуха, уткнувшись носом ему в плечо, вдыхала запах его кожи, смешанный с запахом свежего постельного белья.
Он взял мою руку и стал перебирать мои пальцы. Просто так, рассеянно, продолжая говорить. Тепло. Уютно. И я, старая привычка, которая, оказывается, никуда не делась, а просто затаилась, как зверь в норе, — я скользнула взглядом по его ладони.
Мир остановился.
Я увидела это сразу. Линия жизни — его, не моя. И остров. Нет, не остров — разрыв. Четкий, резкий, будто ножом полоснули по коже. Я знала, что это значит. Хиромантия — не гадание на кофейной гуще, это анатомия судьбы.
Вдовец.
Он будет вдовцом.
Судьба уже включила секундомер, и время для меня тикало где-то в районе левой ключицы, где противно заныло сердце.
А у нас ребенок. Крошечная девочка, которая пахнет молоком и счастьем. Которая проснется через час и потребует грудь. Которая не должна остаться без матери.
Я молча, нежно, как будто боюсь разбудить, отложила его руку. Он даже не заметил, продолжал рассказывать про начальника-дурака. А я лежала, смотрела в потолок и считала удары пульса. Один, два, три… сколько их осталось?
Днем, когда муж был на работе, я сходила с ума. Я смотрела на дочку — она улыбалась мне беззубым ртом, пускала пузыри, хватала меня за палец — и видела ее будущее. Без меня. Как она подрастает, как спрашивает «а где мама?», как папа не знает, что ответить.
В субботу я вышла в магазин. Переходила дорогу — и вдруг визг тормозов, удар бампера совсем рядом, ветер от машины взметнул волосы, водитель сигналит, матерится, а я стою и чувствую, как подкашиваются ноги.
Меня не задело. Даже синяка не будет.
Но я поняла: вот она - точка отчёта .
Ждать, когда судьба догонит? Или попытаться переписать сценарий?
Я решила. Я перепишу эту историю. Пусть он живет. Пусть дочь растет с матерью. Если нам не суждено быть вместе — значит, мы не будем вместе. Я сама обрублю эту линию, пока смерть не сделала это за меня.
Как сказать мужу? «Дорогой, я посмотрела на твою руку и увидела там свою гибель»? Он бы вызвал психушку. Или решил, что это послеродовое. Мужчины любят простые объяснения.
Я сказала по-другому. Сказала, что мы расходимся.
Это была долгая, страшная, глупая история. С моими слезами, с его непониманием, с криками «Ты дура? У нас же ребенок!». Да, у нас ребенок. Поэтому я и ухожу.
Я собрала вещи. Увезла дочку к маме.
Я знаю, сработало это. Я знаю,обмануть линии на ладони не возможно, а перепрограмировать можно. Я смогла.
(продолжение следует)