В текущем сезоне солистка Большого театра, заслуженная артистка России, известная меццо-сопрано Агунда Кулаева отмечает большой личный юбилей. Событию будет посвящен масштабный гала-концерт на Исторической сцене театра в самом конце февраля. В преддверии концерта с певицей эксклюзивно побеседовал «Музыкальный Клондайк».
— Только что вы спели Бабуленьку в «Игроке» в Большом — в мариинском спектакле, сыгранном коллективом ГАБТа под управлением маэстро Валерия Гергиева. Это ваше первое обращение к этой редкой опере и этой сложнейшей партии?
— Первое. Причем все готовилось очень быстро — как теперь у нас принято. У меня было на эту непростую партию всего десять дней, даже меньше, учитывая, что узнала я об этом в Улан-Удэ, где у меня был концерт. Неделю я буквально спала с клавиром — надо было выучить и вжиться в роль. Там же не только непростой музыкальный материал, но еще и роль колоритная, которую надо играть… Посмотрела запись спектакля с Ларисой Дядьковой, подумала сначала — нет, очень сложно, быстро не осилить. Но когда дошла до ключевой реплики героини «Но денег я тебе не дам!», я буквально влюбилась в эту партию, появился азарт и понимание, как это надо будет сделать. Подумала — кровь из носу, но я должна это воплотить. В постижении образа мне очень помогла моя покойная мама — фактически я играла ее: прямолинейную, которая говорит, что думает, не выбирая слов, всех обличает, всем сразу навешивает ярлыки — это прямо ее характер. Мне в этом отношении было очень просто.
— Вы меня удивили, прежде всего, вокально: вместо пастозного жирного меццового звука спели партию очень по-прокофьевски — графически остро, собранно, словно рапирой орудовали…
— Партия очень высокая, там собственно и негде показать тембр, меццовые глубины. Но в такой напряженной тесситуре легче произносить текст, декламировать-артикулировать, доносить его сквозь оркестр. Хотя Валерий Абисалович очень бережно относится к голосам, в частности, в этом спектакле был отличный баланс, мы понимали, что нас хорошо слышно в зале — и за это уже душа не болела.
— Но это не первый ваш Прокофьев: вы же начинали в Большом Соней в «Войне и мире»?
— Да, это было уже больше двадцати лет назад — дебют в Большом, самое начало сотрудничества, да и вообще моей карьеры. До этого я спела только Зибеля в «Фаусте» и Маддалену в «Риголетто» — спектакли Центра оперного пения Галины Вишневской. И на предстоящем юбилейном гала-концерте я возвращаюсь к этому значимому для меня эпизоду, хотя сегодня я уже, конечно, не Соня — готовлю партии Элен и Ахросимовой для будущего спектакля. Что касается тогдашней Сони, так совпало, что меня только приняли в «Новую оперу» и там я вовсю репетировала Ратмира в новом спектакле, и одновременно был проект в Большом — с самого начала я стала бегать по Петровке между этими двумя театрами: и это продолжается до сих пор, уже больше двадцати лет.
— Когда вы появились на московском оперном небосклоне, все были заинтригованы вашим редким именем. Что оно означает?
— По одной версии — радуга. Вообще Агунда — это персонаж из нартских сказаний. Красивая девушка, которую злой волшебник превратил в гору — во Владикавказе она как раз и находится. Это достаточно древнее, исконное имя из глубин осетинской народной памяти — когда я была маленькой, оно встречалось редко, а сейчас так стали значительно чаще называть. Первоначально оно мне не очень нравилось, казалось грубым, был порыв его даже поменять — у меня есть крестильное имя, вот его я рассматривала. Но мама меня переубедила, сказала, что со своим именем ты всегда будешь уникальна. Мама с Украины, но выйдя за папу, была влюблена в Осетию, интересовалась историей и культурой края. Это именно она в осетинском эпосе разыскала это имя — ей оно очень нравилось. Она и сестру мою назвала редким осетинским именем — Асиат, а у брата более распространенное имя, но тоже осетинское — Алан.
— Как встретились ваши родители?
— Во Львовской консерватории: мама помогла папе подготовиться к поступлению туда, а после окончания вуза они получили распределение в Киевский театр оперетты. Проработав там несколько лет, они уехали во Владикавказ, в Северо-Осетинский музыкальный театр — он был тогда в процессе становления, — в котором оба и проработали много лет.
— Ваши родители — певцы, оперные артисты. Ваша судьба была предопределена?
— Думаю, что да. Хотя первоначально и они, и я этому очень сопротивлялись. Когда я начала заниматься музыкой, я не хотела петь — мечтала о дирижировании, хотела свой коллектив, у меня даже был в Ростове небольшой вокальный ансамбль. А так — безусловно: я выросла в костюмерных цехах и гримерках оперного театра, еще в утробе матери слышала оперное пение, театр — это моя естественная среда с детства. В советское время практиковался обмен труппами: например, театр из Владикавказа ехал в Ташкент на два-три месяца и там играл весь свой репертуар, а их театр, наоборот, приезжал со своими спектаклями к нам в Осетию. Я все время ездила с родителями — и этот кочевой аспект артистической жизни для меня естественен был с самого начала. Учеба при этом была на последнем месте.
— Как вы сами теперь решаете эту проблему в своей семье, где два оперных певца — вы и Алексей Татаринцев — воспитываете троих детей?
— Не могу сказать, что это очень просто, но приоритеты были расставлены изначально: для меня всегда была важнее семья, чем карьера. Мы с мужем прекрасно дополняем друг друга и равноправно выполняем домашние обязательства. Не обходимся и без помощников — у нас всегда была и есть няня, когда надо подтянуть учебу по тому или иному предмету, прибегаем к репетиторам. Но общая координация и контроль за всем процессом, что с каждым из троих происходит, конечно, на нас, на родителях. Когда уезжаем на гастроли, то помогает моя сестра. Когда есть возможность, брала и беру детей с собой, но только если это не наносит ущерба учебному процессу. Старшие дети уже подросли, весьма самостоятельные, особенно сын — учится сам, у него все под контролем.
— Возвращаясь к «Игроку»: как вам вообще практика вот таких спектаклей — гастрольных из Мариинки, но с наполнением артистами Большого?
— Это изобретение Валерия Абисаловича. Очевидный позитив этой стратегии — у нас за пару сезонов появилось столько названий в репертуаре, сколько не было за десять лет! Не страдает ли качество? Когда маэстро за пультом, то нет, не страдает, хотя, конечно, авральные темпы освоения партий и мизансцен не всегда дают возможности на сцене чувствовать себя свободно. Но мы сейчас решаем проблему наполнения репертуара — и оно того стоит. Немыслимо, чтобы в театре не было «Хованщины», «Турандот» или «Отелло», «Руслана» или «Игоря». Сейчас у меня жесткий график постоянного освоения новых ролей, часты спектакли, да, это большое напряжение, но с другой стороны — это и творческая, профессиональная востребованность. Гергиев таким образом решил этот вопрос — Большой выпускает и свои оригинальные постановки, но помимо этого репертуар обогащен мариинскими гастролями. Работы стало в три раза больше, но это и хорошо. Валерий Абисалович прислушивается ко всем пожеланиям — если ты выучил партию и хочешь исполнить, тебе дадут шанс прослушаться и в случае качественной работы — выйти на сцену.
— Артист без сцены не может…
— Безусловно. Хотя я стараюсь философски подходить к этому вопросу — рано или поздно настанет время ухода, и я для себя решила, что это не должно становиться для меня трагедией — найду себя в другой деятельности, например, в преподавании. Пример моего папы, который как раз не смог пережить расставания со сценой, когда востребованность становилась все меньше, когда стали обходить молодые, для него это оказалось очень болезненным, что в итоге и стало причиной его преждевременного ухода из жизни, для меня тут хороший урок — сценой жизнь не ограничивается. Хочу уйти со сцены в хорошей форме, надеюсь, конечно, еще попеть, благо у меццо тут возможностей больше, чем у сопрано — гораздо больше возрастных, но важных партий, — но в любом случае публика меня должна запомнить в форме, и заняться чем-то более важным и значимым, чем исполнение малоинтересных третьестепенных партий. Например, педагогикой.
— Но пока вы не преподаете?
— Совершенно нет на это времени, пока я сама еще активно пою. А это очень серьезное дело, им нельзя заниматься факультативно, от случая к случаю. Но у меня это хорошо получается — опыт некоторый уже есть. Во время пандемии я участвовала в проекте «Институт оперы», где занималась с более чем двадцатью юными певцами. Поэтому я обязательно настроена на преподавание вокала в будущем.
— Были среди ваших студентов на проекте те, кто уже о себе заявил ярко?
— Юлия Вакула и Валерия Горбунова — обе очень перспективные девочки, у каждой из которых уже есть свершения.
— Чему вы их учили кроме технологии пения?
— Пыталась раскрепостить, вселить уверенность. Это очень важно для артиста — почувствовать себя свободно, ощутить свою значимость и ценность. Этому меня учила Галина Павловна Вишневская: «Если ты сама себя не почувствуешь дивой, не будешь мнить примадонной, никто никогда в тебя не поверит. Себя надо уметь преподносить и нести по жизни и на сцене».
— В Осетию возвращаетесь?
— Обязательно. Например, из ближайшего — еду туда по линии благотворительного проекта «Белый пароход». А также у меня будет в Оперном театре Владикавказа сольный концерт — продолжение моих юбилейных торжеств. Родную землю не забываю, и они меня не забывают — буквально несколько дней назад мне присудили звание народной артистки Северной Осетии, и это очень приятно.
— Среди ваших многочисленных партий — все любимые?
— Не могу сказать, что все свои роли люблю одинаково. Но определенно стараюсь держать в своем репертуаре только то, что мне подходит по всему комплексу. Например, партия Любови в «Мазепе» — хотя и пела в премьере, но родной она мне так и не стала. Самая любимая, родная и выстраданная — это Любаша в «Царской невесте»: начинала я работу над ней еще в Центре оперного пения, потом было знаменательное участие в премьере 2014-го в Большом с Геннадием Рождественским. Конечно, Кармен: партия-отдых, партия-праздник, настолько мне в ней удобно, настолько она мне подходит! И одновременно это — огромная загадка, которую я постоянно пытаюсь разгадать, каждый раз она у меня выходит новой, иной, но я понимаю, что до конца еще не постигла этот образ, там так много всего заложено! Под обещание этой роли я собственно и перешла из «Новой оперы» в Большой, пела премьеру 2015-го года и долго переживала, в общем-то, неудачу, когда образ, который был предложен режиссером, — такой несколько статичной и задумчивой героини — никому не понравился и вызвал буквально шквал критики. Но потом спектакль стал жить на сцене Большого и живет до сих пор, что-то мы меняли, оживляли действие, и постепенно он дозрел и стал интереснее, чем изначально вышел. На сегодняшний момент я делала свою Кармен в шестнадцати разных постановках, включая Арену ди Верона.
— С режиссерами спорите, если не согласны, если что-то совсем против нутра?
— Я принципиально не раздеваюсь на сцене. Вот это табу. Легче уйти из постановки. В остальном — не спорю, пытаюсь понять, подстроиться под видение. Но однажды был и концептуальный конфликт — в берлинской «Дойче опер» на «Силе судьбы»: это уже было после начала политических обострений с Европой, а режиссер просил мою Прециозиллу направлять автомат в сторону публики, чего я предложила ему не делать и в итоге и не сделала на премьере — был скандал, больше меня в этот театр не звали. Но это скорее исключение.
— Сегодня мы имеем счастье видеть вас в Москве часто. Не скучаете по зарубежным ангажементам, которых, как я понимаю, сейчас почти нет?
— Нет, не жалею, и это было наше с Лешей сознательное решение — мы отказались от многих интересных контрактов за рубежом до тех пор, пока политическая ситуация не изменится. Я не хочу чувствовать себя за рубежом человеком второго сорта. Это касается всего — и отношения коллег и публики, и бытового удобства пребывания там, и перелетов, и в конце концов заработка — учитывая все возникшие ныне сложности западные контракты просто не выгодны, они не покрывают многочисленных затрат, которые приходится нести в связи с их выполнением.
— Ну а творческие потери: выдающиеся музыканты, режиссеры, с которыми могли бы работать там?
— Самый выдающийся музыкант мира теперь у нас в театре работает: я всю жизнь мечтала петь с Гергиевым и теперь у меня есть такая возможность, причем в объемах, которые мне раньше и присниться не могли. Так чего еще желать?
— Кроме оперы что еще поете?
— Люблю петь все — и камерные программы, и песни в микрофон — в той же «Романтике романса». Но на все это почти нет времени из-за занятости в театре, в оперном репертуаре. Камерную музыку обожаю, но с ней сложно — спроса на нее в России в разы меньше, чем в Европе, для которой в свое время я выучила не одну программу. Это тонкая ювелирная работа, на которую надо много сил и физических, и душевных, и много времени. С активной оперной карьерой это мало сочетается.
— Скоро ваш большой юбилейный концерт на сцене Большого — он тоже будет чисто оперным?
— Да, и даже не было сомнения, как его построить — в основном это фрагменты тех опер, что я пела и пою в Большом: эдакая ретроспектива. Начну с Иоанны — арии, с которой когда-то вообще возникла мысль об оперном пении — так она меня захватила в юности. Потом будет дуэт Сони и Наташи из «Войны и мира» — самая моя первая партия в Большом. После этого — Любаша, Кончаковна и Марина Мнишек. Второе отделение начинаем с большого дуэта из «Анны Болейн» с Хиблой Герзмавой, потом «Дон Карлос», «Сельская честь», «Аида» и заключительный акт «Кармен».
— В «Новую оперу» возвращаетесь?
— И не уходила оттуда. Пела там много лет Любашу, пою Кармен, Кончаковну, Амнерис, и Азучену, концерты.
— Они вас в свое время отпустили в Большой без скандала?
— Да, мирно, с пониманием, что мне надо расти, развиваться, осваивать новые горизонты и новый репертуар. Так на два московских театра я и живу, чему очень рада.
— Что осталось из неспетого, но очень желанного?
— Далила: было намерение поставить эту оперу, но пока оно не воплотилось. А еще интересны характерные роли, те, которые много задач ставят перед артистом, дают возможность выйти из образа примадонны и сделать что-то игровое, неординарное. Например, прокофьевская Дуэнья — надеюсь, что скоро с ней встречусь.
19 февраля 2026 г., "Музыкальный Клондайк"