— Зачем ты выбросила ту жестяную банку из-под леденцов? Я в нее шурупы собирался пересыпать! Ты совершенно не умеешь беречь вещи, Оксана! — Денис раздраженно бабахнул по кухонному столу рукой.
Тюбик дешевого суперклея подпрыгнул, оставив на потертой клеенке мутную, едкую каплю. Муж сердито сопел, пытаясь прижать отвалившуюся резиновую подошву к своему многострадальному зимнему ботинку. Резкий химический запах мгновенно заполнил нашу крошечную кухню, смешиваясь с вонью гари от плиты и въевшейся в старые обои сыростью.
Я стояла у раковины, механически оттирая жесткой губкой чугунную сковородку, и чувствовала, как внутри всё привычно сжимается. В груди опять закололо от чувства, что я во всем виновата. У нас же великая цель на горизонте маячит — собственное просторное жилье, ради которого нужно затянуть пояса.
— Мы копим на будущее, терпи! — эту фразу я слышала каждый раз, когда робко заикалась о порванной куртке сыновей или сломанном чайнике, который приходилось заматывать изолентой.
Так мы жили последние десять лет. Я свято верила, что мы — единый слаженный механизм, команда, плывущая в одной протекающей лодке. Если бы я только догадывалась, что у моего бедного штурмана давно пришвартована личная комфортабельная яхта.
Наш быт с самого начала строился вокруг жесточайшей, почти фанатичной экономии. Денис работал руководителем отдела снабжения в крупной строительной компании. Домой он всегда приносил ровно столько, чтобы нам впритык хватало на макароны, самые дешевые сосиски по акции и оплату аренды нашей бетонной коробки. Остальное, по его словам, уходило на погашение бесконечных рабочих штрафов, помощь дальним родственникам с тяжелыми недугами и в тот самый священный, неприкосновенный фонд первоначального взноса.
Мы ютились в студии на самой окраине промышленного района. Двадцать восемь квадратных метров на четверых. Когда подросли наши близнецы, Михаил и Иван, пространство схлопнулось окончательно. Двухъярусная кровать мальчишек стояла почти вплотную к нашему скрипучему раскладному дивану. Чтобы пройти к шкафу, нужно было протискиваться боком. Сыновья делали уроки по очереди за единственным шатким столом, который мы втиснули на балкон, кое-как утеплив его остатками строительного пенопласта со свалки.
Зимой на этом балконе было так холодно, что Иван сидел над тетрадками в толстых шерстяных носках и осенней куртке. Когда я умоляла купить детям нормальный масляный обогреватель, Денис хмурил брови: «Они мужчины, пусть закаляются. Нечего электричество впустую жечь».
Свою верхнюю одежду муж носил до тех пор, пока ткань не начинала буквально расползаться по швам. Я своими руками перешивала ему воротники на выцветших рубашках, ставила аккуратные заплатки на джинсы, долгими вечерами щурясь под тусклой желтой лампочкой. И я верила каждому его слову. Жалела его. Собирала ему на работу контейнеры с домашней едой, чтобы он не тратился в столовой. Перед подругами я грудью вставала на защиту мужа, гордо заявляя, что мой супруг — редкий образец порядочности и целеустремленности.
Правда вскрылась из-за нелепой, но совершенно закономерной случайности.
У Дениса была старая, насквозь проржавевшая машина цвета увядшего баклажана. Он всегда парковал ее на платном охраняемом пустыре за три остановки от дома — говорил, что так надежнее, мало ли хулиганов. Но в тот вторник она заглохла прямо в нашем дворе. Муж провозился под капотом до глубокой ночи, весь перемазался в смазке, но завести мотор так и не смог. А рано утром ему нужно было уезжать в длительную командировку на служебном микроавтобусе.
— Я закрыл ее на центральный замок, но багажник заклинило окончательно, — бросил он в прихожей, торопливо застегивая куртку. — Не подходи к ней, Оксана. Я вернусь и сам отгоню в сервис. Там в багажнике... рабочие инструменты лежат. Очень ценные. Следи, чтобы пацаны туда не лезли.
Он уехал. А в субботу вечером ударили первые ноябрьские заморозки. Соседка с первого этажа позвонила мне в дверь, кутаясь в пуховую шаль:
— Оксана, там во дворе мальчишки какие-то чужие крутятся возле вашей развалюхи. Багажник дергают, по колесам пинают.
Я накинула тонкую ветровку и выбежала на улицу. Подростков уже след простыл, но крышка багажника действительно была приоткрыта — старый замок, видимо, окончательно сдался под напором холода и чужих рук. Я подняла ледяную, скрипучую дверцу, чтобы попытаться как-то зафиксировать ее проволокой или шнурком.
Внутри пахло застоявшейся сыростью и разлитым антифризом. Никаких дорогих рабочих инструментов там не было и в помине. Только промасленные тряпки, пустая пластиковая канистра и лысое запасное колесо. Но под колесом, в самом углу ниши, куда почти не доставал тусклый свет уличного фонаря, что-то блеснуло.
Это был тяжелый металлический бокс, похожий на автомобильный мини-сейф. Замок на нем был грубо сбит — видимо, те самые подростки пытались его вскрыть, но не успели довести дело до конца, спугнутые случайными прохожими. Металлическая крышка болталась на одной изогнутой петле.
Я потянула холодный бокс на себя. Внутри лежала аккуратная, перетянутая резинками стопка бумаг в плотных пластиковых файлах. Верхний лист был отпечатан на качественной бумаге с синей гербовой печатью. Я начала читать, стоя посреди продуваемого ветром двора, и строчки перед глазами стали медленно расплываться.
Договор купли-продажи жилого дома и земельного участка.
Адрес: Краснодарский край, побережье Азовского моря, первая береговая линия.
Объект: Кирпичный двухэтажный коттедж, просторный участок, капитальная летняя кухня, отапливаемый гараж на две машины.
Покупатель: Тамара Ильинична (моя свекровь).
Представитель покупателя по генеральной доверенности: Денис.
Дата подписания стояла свежая — чуть больше года назад.
Я с трудом перевернула непослушными пальцами страницу. Дальше шли банковские выписки об обналичивании средств. Суммы, фигурировавшие в них, были такими, что на них можно было легко купить две отличные квартиры в нашем городе, не влезая ни в какие кредиты. Следом лежали договоры подряда с местными строительными бригадами.
Пока мы вчетвером задыхались в тесноте, а Михаил и Иван донашивали выцветшие свитера, купленные с рук, мой муж оплачивал ландшафтный дизайн на юге. Пока я при свете настольной лампы зашивала дырки на его носках, он переводил колоссальные деньги за испанскую плитку для террасы и дубовую лестницу.
Но самым сильным ударом оказался маленький кожаный блокнот, затесавшийся между чековыми книжками. Это была его личная, скрупулезная, скрытая от всех бухгалтерия. На страницах ровным, мелким почерком велся строгий учет.
«Доход с дополнительных поставок за октябрь».
«Выдал Оксане на хозяйство». Напротив этой строчки значились сущие крохи, которых с трудом хватало на крупы, суповые наборы и школьные проездные.
«Остаток в фонд дома». Туда уходило абсолютно все остальное. Огромные массивы денег, о существовании которых я даже не подозревала.
Я стояла у открытого багажника, сжимая в руках чужую тайную жизнь. Ледяной ветер забирался под куртку, но я не чувствовала холода. Внутри образовалась звенящая, абсолютно пустая дыра. Десять лет грандиозного, продуманного до мелочей спектакля. Человек каждый вечер переступал порог нашей тесной студии, театрально вздыхал, жалуясь на тяжелую долю честного трудяги, ел приготовленный мной бюджетный ужин, а в уме хладнокровно подсчитывал, сколько еще переведет на свой тайный счет.
Оставив сыновей под присмотром соседки, я взяла такси и поехала к свекрови. Тамара Ильинична жила в престижном районе города, в добротной кирпичной высотке с закрытой территорией и консьержем. Я позвонила в массивную дверь.
Она открыла не сразу. На ней был дорогой шелковый халат, от нее неуловимо веяло терпким парфюмом и благополучием. В просторной светлой прихожей высились ровные стопки картонных коробок, подготовленных к переезду.
— Оксана? А ты почему без предупреждения? Денис же в отъезде, — она надменно приподняла брови.
Я молча перешагнула порог.
— Решила помочь вам с вещами, Тамара Ильинична. На Азовское море перебираться — дело хлопотное. Дом огромный, территория колоссальная. Вы там за садом сами ухаживать планируете или садовника наймете? — мой голос звучал пугающе ровно, словно принадлежал совершенно чужому человеку.
Приветливая маска благообразной пенсионерки моментально спала, обнажив жесткие, расчетливые черты. Она поплотнее запахнула полы халата.
— По чужим вещам шаришь, значит? Какая низость.
Она даже не пыталась играть в удивление или как-то оправдываться. Они обе прекрасно знали правила этой игры.
— Он купил этот коттедж на деньги, которые методично утаивал от семьи. От собственных сыновей! Мальчики уроки на коленках делают, спят друг у друга на головах, мерзнут на балконе, а вы... Вы же всё прекрасно знали! Вы годами смотрели, как мы перебиваемся с хлеба на воду!
— И что с того? — свекровь презрительно скривила губы, подойдя к ближайшей коробке. — Мой сын умный мужчина, о матери на старости лет позаботился. У меня неизлечимая болезнь, мне морской климат необходим. А вас он и так обеспечивает: крыша над головой есть, с голоду не пухнете, одеты-обуты. Чего тебе еще надо?
— Обеспечивает?! Я работаю на износ и всю свою скромную зарплату до копейки в общий котел отдаю, чтобы нам на еду хватило!
— Сегодня ты жена, а завтра хвостом вильнешь и к другому побежишь. Не для того я своего мальчика растила, чтобы он на всяких временных попутчиц горбатился. А недвижимость на мое имя — это стопроцентная гарантия. Выживает тот, кто думает на перспективу, Оксана. Иди домой. Иди суп вари.
Денис вернулся вечером в воскресенье. Я молча встретила его в узком коридоре. У моих ног стояли две объемные спортивные сумки с его вещами — теми самыми заштопанными рубашками и потертыми джинсами. На кухонном столе ровным веером были разложены копии договоров.
Он вошел, привычно бросил ключи на тумбочку. Взгляд метнулся к сумкам, затем к столу. На его лице не дрогнул ни единый мускул. Ни капли вины. Ни тени стыда. Только глухое, тяжелое раздражение человека, чьи планы пошли не по графику.
— Мать звонила, — сухо констатировал он, не снимая куртки. — Ты вскрыла мой сейф.
— Его вскрыли дворовые хулиганы, Денис. Я лишь пошла проверить открытый багажник. И нашла там шикарный дом на побережье, купленный за нашей спиной.
— И что ты теперь истерику из этого разыгрываешь? — он тяжело прошел на кухню, налил себе стакан воды. — Я защищал свои активы. Я что, должен был всё заработанное непосильным трудом спустить на твои бесконечные женские капризы, чтобы потом уйти с одним пакетом личных вещей?
— Мои капризы? — я почувствовала, как перехватывает дыхание от чудовищной, искаженной логики. — Теплая куртка для Ивана — это каприз? Нормальная еда для сыновей чаще раза в неделю — это каприз? Обогреватель на балкон — каприз?! Десять лет, Денис! Десять лет я экономила на себе абсолютно всё и жалела тебя!
— Я мыслю стратегически! — он со стуком поставил стакан на стол. — Мама переедет туда, будет жить на свежем воздухе. А мы бы потом ездили к ней в отпуск совершенно бесплатно! Со временем, возможно, и сами бы туда перебрались, когда мальчишки вырастут. Я всё это делал ради нашего безопасного будущего! А ты просто не умеешь смотреть на два шага вперед.
Слушать этот хладнокровный, расчетливый бред сил больше не было. Я молча указала рукой на входную дверь.
— Забирай свои вещи и отправляйся в свое безопасное будущее. Прямо сейчас.
Он криво усмехнулся, легко подхватил сумки. Никаких уговоров, никаких извинений. Ему стало легче — больше не нужно было играть роль.
— С удовольствием. Только запомни: по документам у меня за душой нет ничего, кроме этой ржавой машины под окном. Официальный оклад у меня минимальный. Будешь получать свои крошечные алименты на двоих и радоваться. Сама всё разрушила.
Металлическая дверь за ним сухо щелкнула, и только монотонное гудение старого холодильника нарушало внезапно наступившую тишину.
Сейчас я сижу за тем самым столом на кухне. Михаил и Иван уже спят на своей скрипучей кровати, тихо посапывая. Я смотрю на их расслабленные лица и думаю: как можно было быть настолько слепой? Ведь сигналы были повсюду. Его абсолютное спокойствие при виде наших бытовых трудностей — он удивительно легко переносил тесноту и дискомфорт, потому что точно знал: всё это временно. Знал, что у него есть роскошный запасной аэродром.
Некоторые общие знакомые, узнав о ситуации, только пожимают плечами. Говорят, что он мужчина, он думал о финансовой безопасности, и мне стоило быть хитрее, мудрее, искать компромиссы. Но они не зашивали его ботинки, пока он выбирал итальянскую плитку.
Я не знаю, как мы будем жить дальше на одну мою зарплату. Будет тяжело. Но глядя на спящих сыновей, я впервые за десять лет понимаю: теперь хоть дышать легче стало без вранья. Больше не нужно экономить на чайных пакетиках ради призрачной великой цели. Мы справимся. Без старых заклеенных ботинок, вечных оправданий и грандиозного обмана.
Спасибо за донаты, лайки и комментарии. Всего вам доброго!