Фильм, в котором цирковой клоун сыграл то, во что никто не верил, включая его самого
Я плакала на этом фильме. Не в финале, где полагается, а раньше. Когда немолодой помятый человек вдруг произносит: «Думал, сердца и нет совсем, а оно вдруг защемило».
Он говорит это про себя. Но я почувствовала, что он говорит и про меня тоже.
Есть фильмы, которые смотришь. А есть те, которые с тобой что-то делают. «Когда деревья были большими» из вторых. Тонкий, чуткий, бьющий в самое сердце. Столько моментов, когда хотелось заплакать, что я перестала сопротивляться. Через собственные переживания за героиню Наташу, открытую, светлую, до беззащитности искреннюю, так хотелось верить в ее названного отца. Верить, что невозможно предать такую детскую любовь.
Кузьму Кузьмича Иорданова сыграл Юрий Никулин – цирковой клоун, которого до этого знали по репризам и комедийным короткометражкам. Никто не верил, что он справится с трагедией. Включая его самого.
Клоун, которого не пустили на съемочную площадку
Режиссер Лев Кулиджанов не видел ни одного фильма с участием Никулина. Ни одного. Он пошел в цирк, посмотрел, как тот работает с Карандашом, и разглядел в веселом клоуне что-то, чего не замечали другие.
Никулин сомневался. Когда его спросили, нравится ли роль, ответил честно: «Понравилась, но не знаю, смогу ли сыграть ее». Это не было кокетством. Он действительно не понимал, как ему, человеку, который смешит людей, сыграть человека, потерявшего себя.
Первый съемочный день начался с истории, которая сняла все сомнения.
Снимали в мебельном магазине на Ленинском проспекте. Никулина загримировали, переодели, привезли на площадку. В дверях стоял директор магазина, рядом – Кулиджанов и оператор Гинзбург. Никулин направился к ним, но директор преградил дорогу:
– Куда?
– В магазин. Я артист, снимаюсь.
– Знаем вас, артистов. Я тебя здесь уже пятый день вижу. А ну давай отсюда!
Никулин указал на режиссера и оператора, вот же они, подтвердят. Те посмотрели на него и сказали, что видят этого человека впервые.
Директор звал милицию. Вокруг собирался народ. Только тогда Кулиджанов и Гинзбург признались: это исполнитель главной роли.
«Этот случай меня порадовал, – вспоминал Никулин. – Значит, я уже похож на людей, подобных Кузьме Иорданову».
«Умоляю, не играйте»
Кулиджанов дал Никулину одну просьбу.
«Умоляю вас, не играйте. Только не играйте! И вообще не говорите слово "играть". Будьте самим собой. Считайте, что ваша фамилия не Никулин, а Иорданов. И живете вы в Москве, в старом доме. Вам пятьдесят лет».
Никулин послушался. Начал ходить по пивным, смотреть на тех, кто потерял себя, выпивающих, помятых, ищущих случайный заработок. Не копировал жесты и походку. Пытался понять, как они дышат. Чем живут. Или чем уже не живут.
Никулин три дня не брился. В костюмерной перебрали сотню кепок, ни одна не годилась. Пока случайно он не заметил в углу маленькую кепочку со сломанным козырьком. Примерил и сразу понял: это оно.
«Внешний облик помог мне обрести замечательный художник-гример Александр Иванов, – вспоминал Никулин. – Мы договорились, что Иорданов будет небритым. Потом мне все время подстригали волосы ножницами».
Художник по костюмам и режиссер решили: шить специально не нужно. Он должен выглядеть обшарпанным. Носить что-то с чужого плеча.
Так появился человек, которого не пустили на съемочную площадку. Человек без сердца, каким он сам себя считал.
А напротив него встала девятнадцатилетняя девочка, которая на пробах съела пять тарелок борща.
Сцена на перроне, которую сыграли против воли режиссера
На роль Наташи утвердили Инну Гулая. Девятнадцать лет, почти без опыта, с чем-то таким в глазах, что невозможно сыграть.
На пробах снимали разговор Кузьмы и Наташи в избе. Чтобы актеры вели себя естественнее, на стол поставили кастрюлю горячего борща. Сделали пять дублей. И на каждом Гулая с аппетитом съедала полную тарелку.
Никулин не выдержал: как у нее получается так много есть?
«Волнуюсь», – спокойно ответила она.
У Инны был непростой характер. Она спорила с режиссером о видении своей героини. И часто оказывалась права.
Сцена на перроне, встреча Наташи с человеком, которого она считает отцом. Кулиджанов хотел, чтобы она бежала навстречу, почти не касаясь земли. Летела. Гулая отказалась. Она шла по перрону нелепо косолапя, будто ноги вдруг стали ватными. Очень трудно шла.
Они ссорились из-за этого. Но режиссер понял: актриса права.
«На этом эпизоде я всегда плакала, – вспоминала дочь Гулая, Дарья Шпаликова. – Мама говорила, что они с Кулиджановым ссорились, но он позволил ей сыграть так, как она хочет. И эта сцена стала самой пронзительной в фильме».
Я пересматривала ее несколько раз. И каждый раз горло перехватывало в одном и том же месте.
Почему этот фильм защемляет сердце
Иорданов – аферист и пьяница. Врет девочке с первой минуты. Выдает себя за отца, которым никогда не был. Приезжает в деревню не ради нее, ради теплого угла и миски супа.
Но Наташа верит. Безоговорочно, всем сердцем, так, как умеют только дети и те, кто слишком долго ждал. Она не просто принимает его, она любит. Искренне, без единого вопроса.
И эта любовь, незаслуженная, построенная на лжи, делает невозможное.
«Думал, сердца и нет совсем, а оно вдруг защемило».
Фраза звучит в середине фильма. Кузьма говорит ее о себе. Но я слышу в ней другое. Не реплику персонажа, а признание. Исповедь человека, который обнаружил в себе то, что считал давно мертвым.
Советское кино любило истории перевоспитания: плохой человек осознает ошибки, берется за ум, становится хорошим. Иорданов не берется за ум. Он обнаруживает, что у него еще есть сердце. Это другая история, не про дисциплину, а про воскрешение.
Когда он по-отцовски обнимает Наташу и говорит, что наврал, что он плут, у меня отлегло от сердца. Когда он, потея, затачивает деталь старинными методами, а все над ним смеются, но у него получается, я радовалась вместе с ним. Его маленьким победам. Его возвращению к жизни.
В финале выясняется: в милицию его вызвали только поставить штамп о прописке. Это как символ полного принятия. В семью. В мир.
Любовь вернула ему сердце. А фильм каждый раз возвращает это чувство мне.
История, которую чуть не похоронили
Когда фильм смонтировали, художественный совет встал стеной. Главный герой – пьющий тунеядец? Аморальный тип, которого показывают с сочувствием? Мэтры обвиняли авторов в антисоветчине. Кинематограф несет воспитательную функцию. На каком примере мы будем учить молодежь?
Кулиджанов ушел с худсовета, хлопнув дверью. Картина зависла.
Спас ее глава киностудии Сергей Герасимов. Показал ленту министру культуры Екатерине Фурцевой. Той понравилось. Позвонила вечером режиссеру, просила передать поздравления группе. Спорить стало не о чем.
26 марта 1962 года в кинотеатре «Россия» состоялась премьера. На обсуждении в «Ударнике» на сцену вышел плохо одетый человек:
«Товарищи, помогите мне! Эта картина про меня. Я смотрел и думал: можно же жить иначе. Важно только, чтобы тебя кто-нибудь любил, чтобы ты был кому-нибудь нужен. Ну скажите, где мне найти такую девочку Наташу, чтобы она меня полюбила? Я бы тогда стал совсем другим».
На студию пришли тысячи писем. Израненный войной народ узнал себя в Кузьме Иорданове.
Никулин, Гулая, Куравлев, Шукшин – команда актеров, которые умели играть простых людей с их неравнодушием и глубиной чувств. Кулиджанов из всех своих картин больше всего любил именно эту.
Я тоже. Потому что этот фильм не отпускает. Каждый раз, пересматривая, я снова чувствую то самое защемившее сердце. И верю, что человека можно вернуть к жизни, если рядом окажется кто-то, кто полюбит его просто так.