Второй день метёт, света белого невидно. Сыплет и сыплет холодная белая пакость, словно прорвало. В данном случае «пакость» – слишком культурное слово. За пределами публичного пространства я употребляю другое, неприличное, зато более подходящее. Что может быть противней снега, летящего в лицо, да ещё и с ветром? Ну разве что отходы жизнедеятельности. Тут поневоле ругаться начнёшь. Собственно, это я и делал по пути на работу, правда, не вслух.
Двор «скорой» был завален снегом до неприличия. Трое рабочих его старательно чистили, но без особого успеха. Тяжеловато своротить такой объём вручную, без трактора. В этот раз не стал я принимать дозу никотина, мерзопакостная погода к этому совсем не располагала. А в медицинском корпусе всё шло своим чередом, всё то же пересменочное броуновское движение.
– Маринка так и чудит, зараза! – ухмыльнувшись, сказал Анцыферов, имея в виду нового начмеда.
– Чего опять? – спросил я.
– Да много всего. Распорядилась, чтоб все диспетчеры только в форменных рубашках работали. Жилетки запретила. А там, сам знаешь, жары нет. Посиди-ка в неподвижности, сразу проберёт.
– Так вообще-то диспетчерской командует не она, а зам по оперативной работе, это её епархия.
– Мало ли что. Маринка теперь главней главного. Но это ещё не всё. Диспетчерам установили расписание, теперь даже в туалет будут ходить по времени. Прикинь?
– Значит письменный документ есть?
– Ну наверно какую-нибудь писульку сделали. А иначе как будут требовать?
– С костюмами больше не пристают?
– Нет, наверно поняла, что затея идиотская. Кстати, Маринка уже прихлебателями обзавелась. В <Название соцсети>, у нас в группе ей дифирамбы поют, прям облизывают: «Марина Владиславовна – лучший руководитель!», «Марина Владиславовна заботится о коллективе», «Спасибо Марине Владиславовне!». Прям культ личности.
– А кто так пишет?
– Анька Гусева, но она человек подневольный, на ней ипотека висит. Ей нельзя терять работу. А Верка Салова и ещё две дурочки чисто из любви к искусству <попы> рвут. Да ты сам зайди, посмотри.
– Видать имеет далеко идущие планы, на место главного метит.
– Не знаю, Иваныч. Но она готова по трупам пойти, лишь бы своего добиться.
Разумный и уверенный в себе руководитель никогда не клюнет на подхалимаж, тем более искусственный, нарочитый. На подчинённых, елейными голосами поющих дифирамбы, полагаться нельзя. Они создают иллюзию каменной стены, которая на поверку оказывается бумажной. На такую обопрёшься и немедля в пропасть улетишь. Однако люди недалёкие в глубь вещей не проникают, стратегически мыслить неспособны. Им важней здесь и сейчас получить бальзам на душу, ощутить свою царственность. А в трудный час, когда понадобится крепкая поддержка, вчерашние льстецы отвернутся, предварительно дав пенделя. И поделом.
На конференции Марины Владиславовны было слишком много, всех она затмевала. Зачитала пару жалоб от пациентов и свои официальные ответы, после чего царственно изрекла:
– Вот так я вас защищаю. Но те, кто этого не ценит, останутся без защиты.
Мы, сидевшие в зале, опустили глаза в пол. Но не в знак покорности, а по причине стыдобушки за такого руководителя.
***
После конференции даже пяти минут не посидели на свободе. Вызов дали наш, профильный: мужчина сорока трёх лет стоит голый в подъезде. Больной, к которому предстояло ехать, был нам не просто известен, а хорошо знаком. Он с юности страдает шизофренией, причём болезнь протекает жестоко, практически без ремиссий. Когда он жил с родителями, был ухожен и под присмотром.
После их смерти, суд признал его недееспособным, опекуном назначили брата. И тогда жизнь поменялась не в лучшую сторону. Брат – человек работающий, занятой, постоянного контроля и ухода обеспечить не может. Но осуждать язык не поворачивается, ведь ему надо и себя, и семью содержать. А поместить больного в интернат, сейчас неимоверно сложно. Наверное, проще в заграничное турне отправить.
К сожалению, всё оказалось правдой. Больной стоял в подъезде у окна, одетый в одни лишь трусы. Лицо его было неподвижным, напрочь лишённым живости, словно приклеенная маска.
– Увезите его в больницу, – сказала пожилая соседка. – Он в последнее время совсем ненормальный, без соображения. Хоть и тихий, но мало ли что у него на уме?
– А брату звонили? – спросил я.
– Да, обещал сейчас приехать.
Беседовать в подъезде было бы, мягко скажем, неэтично, поэтому больного проводили в квартиру. Там Виталий хотел накинуть на него одеяло, чтоб согреть, но тот среагировал необычно. Протянув к одеялу руки, вроде как намереваясь его взять, тут же начал отталкивать от себя.
– Сергей, что случилось? Зачем ты раздетый вышел? – спросил я.
– Сейчас будет конец света. Я чувствую, что холодильник сильно гудит, это знак. Я вышел встретить, – монотонным голосом ответил он и слегка улыбнулся.
– Сергей, как ты себя чувствуешь? Жалобы есть?
– Ветер дует в трубах, а трубы — это кости мира, мой желудок — приемник, который ловит голоса из космоса... они говорят, что я должен молчать, поэтому я не говорю с вами.
– Значит тебя голоса беспокоят?
– …
– Сергей, где ты сейчас находишься?
– …
– Ты слышишь меня, Сергей?
…
Тем временем приехал брат и без лишних вопросов дал письменное согласие на госпитализацию. Потом был долгий процесс одевания-обувания, ведь голого не повезёшь. В прихожей Сергей вдруг остановился, повернулся к стене и начал что-то еле слышно бормотать.
– С кем ты разговариваешь, Серёж? – спросил я.
– Это не разговор. Это переливание мыслей. Мои мысли текут к стене, а стена возвращает их мне обратно, но уже с голосами.
В приёмном отделении Сергей полностью замолк и больше на вопросы не отвечал. Так молча и проводили его в отделение.
Если спросить, каков главный признак шизофрении, подавляющее большинство ответит: «Бред и галлюцинации». И будут неправы. Немногие скажут: «Нарушения мышления». И будут правы лишь отчасти.
Существует три основных признака шизофрении, так называемая «триада Блёйлера»: схизис – расщепление, разлад психических процессов; расстройство ассоциаций и аутизм. Среди них главенствующее положение занимает схизис. Он являет собой не симптом, а саму сущность, стержень шизофрении. Напомню, что расщепление – это не раздвоение личности, а нарушение единства и связности психических процессов. Проще говоря, психика на куски распадается.
У Сергея расщепление проявлялось ярко и сочно, прям-таки образцово-показательно. Во-первых, он сразу показал разлад между мыслью и эмоцией. О конце света, катастрофе планетарного масштаба, говорил равнодушно, с неадекватной улыбкой, словно о чём-то обыденном.
Во-вторых, имело место расщепление ассоциативного процесса, то есть разорванность мышления. Слова «трубы, кости, приёмник, желудок» грамматически связаны в предложения. Однако логика и смысл в них начисто отсутствуют. Мысли больного разрознены, разбиты вдребезги. Он не в состоянии сложить их в целостные формы.
В-третьих, было расщепление собственного «Я» и окружающего мира, аутизм. Сергей сказал: «Мои мысли текут к стене, а стена возвращает их мне обратно, но уже с голосами». Это означает, что собственные мысли он воспринимает как нечто чужое, приходящее извне. Произошло расщепление единства личности, стёрлись границы между внутренним и внешним миром.
Ну и в-четвёртых, Сергей наглядно продемонстрировал амбивалентность, то есть сосуществование двух противоположных побуждений: «Хочу – не хочу», «Тепло – холодно». Он брал и тут же отбрасывал одеяло, совершая хаотичные движения. Его воля была не в состоянии объединить эти побуждения в единое рациональное решение.
Вот так мы и произвели вскрытие психики Сергея, увидев основные неполадки. Что же касается прогноза болезни, то он, к сожалению, безрадостен. Хотя чудеса иногда случаются…
Далее поехали к женщине тридцати четырёх лет, которая вела себя неадекватно, кричала, ругалась и угрожала. Заранее тут нельзя делать выводы. Ведь это мог быть как психоз, так и обычный семейный скандал.
У частного дома нас встречал молодой мужчина со свежими царапинами на лице:
– Что-то долго вы ехали! Она уж успокоилась, – недовольно сказал он.
– А что было-то? – спросил я.
– Истерику закатила. Да это даже не истерика, а психоз какой-то. Орала, визжала как бешеная, в лицо мне вцепилась. Айфон разбила, который я ей подарил.
– А причина какая? – спросил я.
– Никакой, просто взбесилась и всё.
– Вот прям на ровном месте, ни с того ни с сего? – спросил Герман.
– Да она дура по жизни! Верней, больная. На всех жалуется, со всеми судится. Её уже и на работу никуда не берут, всех достала. Надоела, блин.
– Где она работала?
– В школе.
– Учителем?
– Методистом и учителем.
Пациентка с опухшим от слёз лицом, сидела за столом, подперев голову. Нас она встретила настороженно и напряжённо:
– Забирать меня приехали? Чего он вам наплёл про меня?
– Людмила Алексеевна, давайте просто пообщаемся. Мы же на вас не бросаемся и никуда не тащим, – сказал я.
– Ещё бы не хватало… – ответила она.
– Что у вас сегодня произошло? – спросил я.
– Хм, а почему только сегодня? Он вам не сказал, что мы разводимся? Нет? – в ответ спросила она.
Муж, стоявший в дверях, не сдержался, вступил в перепалку:
– Да при чём тут это? Что ты перед чужими людьми грязное бельё вываливаешь? Ты всем жизнь отравляешь, от тебя все уже стонут! Что ты, что мамочка твоя, две шизофренички!
– Это я вываливаю?! Тебе можно, а мне нет? Упечь меня захотел, фашист? – напустилась она на него.
– Всё, успокойтесь! – прикрикнул Герман. – Мужчина, выйдите, пожалуйста, дайте нам побеседовать!
– Людмила Алексеевна, так что же сегодня было? – спросил я.
– Он меня начал попрекать подарками, назвал неблагодарной. Да много чего наговорил. Я терпела и не выдержала, взяла этот айфон и об стену…
– А заодно и лицо ему расцарапали?
– Мне хотелось, чтобы он отстал и всё. Скорей бы уж развели…
– Людмила Алексеевна, вы как себя чувствуете? На здоровье жалобы есть?
– Что здоровье… Это всё от нервов идёт. Он меня морально изводит…
– Спрошу прямо. Мысли есть об уходе из жизни?
– Ха-ха, вот уж нет! Не дождётся, я ему такого подарка не сделаю! Вы сомневаетесь, не дура ли я? Нет. Вот, почитайте заключение. Ведь сами знаете, нас, педагогов, проверяют. Также, как и вас. Бреда у меня нет, галлюцинаций тоже, сознание ясное.
– Ну что ж, замечательно. Но всё-таки старайтесь сдерживаться, чтобы всё оставалось в границах разумного.
Никакого психоза тут не было и в помине, а выставил я острую реакцию на стресс. Проще говоря, сильно расстроилась женщина. Копаться в их отношениях и становиться на чью-либо сторону у меня нет ни малейшего желания. Думается, что оба хороши. Как говорится, муж и жена – одна сатана. Пусть даже и разводящиеся.
Далее поехали к мужчине, лежавшему без сознания в подъезде дома. В примечании написано алкогольное опьянение, хотя и так было ясно. Мы уже большие мальчики, иллюзий на этот счёт не питаем. Некоторые из вас, уважаемые читатели, удивляетесь большому количеству алкашей. Дело в том, что они являются для нашей бригады профильными пациентами. Также как и наркоманы с токсикоманами. Потребляемая ими дрянь так или иначе воздействует на психику, поэтому их нам и скидывают. Другим бригадам тоже дают, но нам побольше. Вот потому и создаётся впечатление, будто одни алкаши вокруг.
У подъезда «хрущёвки» нас поджидала возмущённая общественность в лице трёх пожилых женщин. Да, понимаю, «три возмущённые пожилые женщины» у меня фигурируют частенько и это стало штампом. Но, из песни слов не выкинешь. Я ж не виноват, что они почему-то любят объединяться в «тройки» и гневаться.
– Зашёл в подъезд, там же напился и уснул, …лочь такая! Это что за безобразие? – ругались они так, словно это мы его привели и напоили.
– Так у вас же домофон? – сказал Виталий.
– Наверно кто-то пустил, а может и сам пробрался, они же ушлые. Ведь надо же, средь бела дня, наглость какая!
Под лестницей первого этажа, свернувшись калачиком, лежал мужичонка. Судя по фирменному амбре, был он бомжем. Рядом валялись две пустых пластиковых бутылки и порванная пачка хлеба в нарезке. Выпил, закусил и баиньки лёг. Что ещё надо для полного счастья?
– А может он мёртвый? – предположила одна из женщин, но тут же была осажена товарками.
Нет, мужичонка был живее всех живых и бесцеремонно разбуженный, начал проявлять недовольство. Разумеется, в нецензурной форме. Нами его матерщина воспринималась как «с добрым утром», а вот женщин до глубины души возмутила:
– Заберите его сейчас же, а то мы жалобу напишем! Это что за издевательства?! Здесь дети ходят!
Деваться некуда, увели его в машину, а там болезный сам попросился в вытрезвитель. Человеку случайно перебравшему, там вряд ли понравится. А для бомжа – это настоящий рай, где можно перекантоваться в тепле на чистой кушетке до четырёх часов. Вот только одна проблемка имеется: бомжей туда принимают крайне неохотно. Ведь они не джентльмены в белых смокингах, пахнет от них не изысканным парфюмом, а вдобавок насекомых и всякую заразу распространяют. После одного такого пациента надо глобальную санобработку проводить.
Как и ожидалось, не приняли его у нас, сказали, что ходит вполне уверенно, не падает. Ну и ладно, как говорится, не больно-то и хотелось. Чтобы вызов не остался без оплаты, на первое место я выставил токсическую энцефалопатию, то есть повреждение головного мозга всякой спиртной дрянью. Напомню, что вытрезвителем неофициально называется «Пункт помощи лицам, находящимся в состоянии алкогольного опьянения и утратившим способность передвигаться».
Затем отправились в школу, там у женщины тридцати семи лет приключилась боль в груди.
Больная сидела в учительской, откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза. При этом цвет её лица был вполне нормальным, кожные покровы сухие, что нехарактерно для серьёзной сердечной патологии.
– Что с вами случилось? – спросил я.
– С сердцем было плохо. Вот тут болело, как будто распирало, – показала она на область грудины.
– А сейчас как?
– Да вроде ничего, прошло. Но я так перепугалась, думала инфаркт.
– Что-то принимали?
– Нет, только воды попила и всё. Я бы к нашей медсестре обратилась, но она только с утра была. Вот и пришлось вас вызвать.
– Как долго болело?
– Минут десять, не меньше. Потом я попила, началась отрыжка и всё прошло.
– Кроме воды, что ели-пили?
– Кофе с шоколадкой и всё. Я перед уроками никогда не наедаюсь, иначе вялой делаюсь.
– Раньше беспокоили такие боли?
– Было раза два, но не так сильно. Просто слегка давило, без сильной боли.
– Изжога, отрыжка беспокоят?
– Да, особенно изжога. Чего бы ни поела, всё равно подкатывает.
ЭКГ, сатурация и давление оказались нормальными. Тропониновый тест, реагирующий на повреждение миокарда, был отрицательным. Ничто не указывало на сердечную патологию. А всё потому, что у больная страдала заболеванием пищевода, называемой «ахалазия кардии» или «кардиоспазм». Не стану утомлять вас нудным описанием патогенеза, а скажу грубо-упрощённо. Суть болезни заключается в периодических спазмах, то есть сжатии кардиальной части пищевода. Она расположена за грудиной на уровне сердца и возникшая в ней боль имитирует сердечную. Угрозы жизни здесь нет, но незнающие об этом больные пугаются. Да если и известно, всё равно приятного мало.
Причины ахалазии не только соматические, но и психические – высокий уровень стресса. Потому и лечение требуется комплексное. Что же касается диагностики, то пищеводная спазматическая боль имеет тупой распирающий характер. Словно бы хочется отрыгнуть, а не получается. Но, подчеркну самое главное. Полностью полагаться на самодиагностику нельзя, ибо запросто можно прошляпить серьёзную сердечную патологию, в частности, стенокардию. Поэтому лучше перестраховаться и обратиться к врачу, либо вызвать «скорую».
Наконец позвали обедать. И в этот раз народу на «скорой» было немного, в основном врачебные бригады. Значит фельдшеров опять гоняли как проклятых. Хоть и отдыхали мы не меньше двух часов, но время пробежало быстро. Вызов прилетел, как всегда, неожиданно: психически больной закрылся в квартире и заливает соседей. Вызвала полиция.
К нашему приезду, полиция, спасатели и представитель управляющей компании были на месте. Но, как оказалось, не всё так просто. Полицейским требовалась отмашка от какого-то высокого руководителя, потому и потратили лишнее время. Соседи, в чьих квартирах с потолка шёл ливень, пребывали на грани бешенства и жаждали крови.
– А он точно дома? – спросил у собравшихся Герман.
– Да-да, я слышала, как он чем-то гремит и ворочается, – сказала соседка по лестничной площадке. – У нас общий выключатель, хорошо слышно.
– А откуда вы знаете, что он психически больной? – спросил я.
– Он уже не первый раз чудит. То голый бегал, то в почтовые ящики какие-то дурацкие записки совал. Его уж не один раз забирали. В больнице полежит – выходит нормальный, потом опять начинается.
– На учёте состоит в ПНД, – скупо добавил участковый.
– Живёт один? – спросил я.
– Одно время с женщиной жил, но недолго. А так один.
– Он квартирант или собственник? – спросил я.
– Нет, это его квартира. Раньше тут его бабушка жила, потом мать. Уж не знаю, собственник или нет, но точно не квартирант, – ответила соседка.
Наконец, дверь вскрыли и нам предстала великолепная картина. В квартире было жарко, душно и влажно. Пациент, голый по пояс и босой стоял на мокром полу. На его голове было нечто похожее на шлем из фольги и картона, а в руке он держал пучок проводов, тянувшихся от полуразобранного советского телевизора.
Признаюсь откровенно: про шапочки из фольги я был наслышан, но воочию не видел никогда. Всегда думал, что это всего лишь саркастический фразеологизм, не имеющий отношения к реальности. А оно вон как вышло.
Больной хоть и выглядел возбуждённым, но от нас не шарахался, не агрессивничал и вёл себя вполне дружелюбно.
– Что случилось? Зачем соседей затопили? – спросил я.
– Доктор! Вы вовремя! Смотрите! Я поймал частоту! Эти думают, что они вещают, а на самом деле они глушат сигнал из космоса. Но я создал преобразователь! Я теперь приёмник! – сказал он, кивнув на останки телевизора и тряся проводами.
– Вы понимаете, что потоп устроили, из-за вас люди пострадали, – попытался воззвать к его разуму.
– Да и <фиг> с ними, – отмахнулся он. – Я понял, как перепрограммировать гравитацию. Эти провода — антенна, а шлем фокусирует луч. Через час я отключу все спутники-шпионы, и наступит мир во всем мире. Надо только дождаться, когда Солнце зайдёт.
– У вас документы есть? Где ваш паспорт? – спросил Виталий, которому нужно было записать паспортные данные.
– Ща всё будет! Мне они больше не нужны, так что себе оставьте! – беззаботно ответил он.
– Дмитрий Валерич, где вы сейчас находитесь? – спросил я.
– В своей квартире. Да какая, блин, разница?
– Какие сейчас число, месяц и год?
– Тридцатое февраля, ха-ха-ха! Что за вопросы, вообще? Вы меня слушаете? Док, а хотите я вас научу погодой управлять?
– Да, но потом. Вы как спите?
– Зачем спать? Сон — для слабаков. У меня работы вагон! Я черпаю энергию прямо из розетки и из космоса. Я бессмертен в этом теле, пока подключен. Кстати, вы мои апостолы? Ну, да или нет? Быстро-быстро! Да? Или всё-таки нет?
– Мы пока не определились, – дипломатично ответил я. – Дмитрий Валерич, вы кто по образованию?
– Инженер-электронщик, <Название вуза> – не <…> собачий!
– Замечательно. Собирайтесь, одевайтесь и поедем в больницу. Надо отдохнуть от трудов праведных.
– Одеваться? Вы прикалываетесь? Нет, всё, я готов! Я прямо так поеду!
Дмитрий Валерьевич удивил прям-таки всесторонне. Я уж было решил, что бред изобретательства давно ушёл в прошлое. Ведь запас знаний у людей снижается, кругозор сужается, стремлением познавать и целостным мировосприятием обладают немногие. И психически больные здесь не исключение. Бредовые идеи они не из космоса получают, а из собственного багажа знаний. Вот потому бред изобретательства у Дмитрия Валерьевича был прекрасен. Но это с точки зрения врача-психиатра. А у пострадавших соседей на сей счёт совсем другое мнение.
В стационаре стало известно, что страдает Дмитрий Валерьевич шизоаффективным расстройством, всегда протекающим с маниакально-бредовым синдромом. В данном случае прогноз хороший, ремиссия непременно будет. Но и ложка дёгтя тоже имеется. Ведь после выписки придётся ему соседям ущерб возмещать.
Освободившись, поехали на закрытую в груди у мужчины шестидесяти трёх лет. В примечании – алкогольное опьянение.
Открыла нам супруга пострадавшего, злая до невозможности:
– Пока я на работе была, он каких-то дружков привёл. Все перепились и разодрались! Ой, боже, дай мне терпения…
Сам затейник сидел на диване, а рядом лежал дембельский китель с погонами рядового Советской Армии и петлицами артиллерии. Хоть и был он крепко поддат, но слова супруги услышал и среагировал:
– Ты чего несёшь вообще? Мы не дрались! Не суйся, если не понимаешь!
– А что же тогда было? – спросил я.
– Фанеру пробивали… Фанеру к бою! Вы в армии служили? – ответил он.
– Служили, служили. То есть вам в грудь ударили? – уточнил я.
– <Фигня>, прорвёмся! Только не надо в ментовку сообщать, это же не драка была!
– Что сейчас беспокоит? – спросил я.
– Болит вот тут, дышать больно и кашлять.
– Болит только при дыхании или постоянно?
– Вроде когда дышу.
В области грудины развивался кровоподтёк, значит на совесть ударили. Пальпация была болезненной, но патологической подвижности не отмечалось. На ЭКГ ничего криминального не обнаружилось. Тем не менее увезли его в травмпункт, пусть по рентгеновскому снимку дополнительно проверят. Удар в грудь – это не шутка. Он может повреждить жизненно важные органы или вообще вызвать рефлекторную остановку сердца. Но у нашего пациента всё не настолько серьёзно, ушиб рано или поздно заживёт, а вот дурная голова неизлечима. Это я точно знаю по себе и Фёдору. Хотя мы с ним друг друга не калечим, во всяком случае умышленно.
Далее поехали в магазин, где нас ждал мужчина семидесяти пяти лет с болью в груди. Уже третьи «груди», как будто сговорились. Ладно, лишь бы ни на что серьёзное не нарваться.
В сетевом гипермаркете народа было много, но нас встретили и показали куда идти. Пациент сидел в проходе на скамейке, опершись на тросточку. Выглядел он вполне нормально и на страдальца не походил.
– Здравствуйте! Что с вами случилось? – спросил я.
– Да что-то сердце прихватило, – спокойно ответил он.
– Пойдёмте в машину, там вас посмотрим, – сказал я.
– Идёмте, – поднялся он и взял лежавший рядом пакет с продуктами.
Когда зашли в машину, я велел ему по пояс раздеться, чтоб сделать ЭКГ, но у него оказались другие планы:
– Ну, здесь плохо, неудобно. Поедемте ко мне, я тут рядом живу и там всё сделаете.
– Нет, только здесь, – твёрдо сказал Герман.
– Я на <Название улицы> живу, на машине быстро доедем, – принялся уговаривать он.
– Нет, так нельзя, – ответил я. – Осмотр только в машине. Если не хотите, расписывайтесь вот здесь за отказ.
– Тогда выпустите меня отсюда. Бессовестные, – сказал он на прощанье и бодренько потопал на остановку.
Кто-то может сказать, мол, могли бы и подвезти дедушку. Ведь пьяных же иногда возите до дома. Но нет, никак не могли. Во-первых, жил он далеко, пришлось бы через полгорода ехать, да по вечерним-то пробкам. А во-вторых, я терпеть не могу таких хитро-продуманных. Так что урок ему будет, чтоб не вызывал «скорую» без надобности.
***
На этом завершилась моя смена. А дома я вспомнил, что обещал сфотографировать уже подросший пастернак в бутылке. И теперь сдержал обещание, фотография – в закреплённом комментарии.
До новых встреч, уважаемые читатели!
Все имена и фамилии изменены