Деревня Ключи стояла на берегу реки Студёной уже триста лет, а может, и больше — кто ж теперь разберёт. Река здесь была широкая, спокойная, но с норовом: вроде и не глубокая, а омуты попадались такие, что дна не достать. Местные знали: есть места, куда лучше не соваться. Особенно после заката. Особенно в туман.
Одним из таких мест была старая лодка.
Она лежала на отмели, чуть ниже по течению, наполовину в воде, наполовину на песке, перевёрнутая кверху днищем. Чёрная, заросшая склизкой тиной, без вёсел и уключин. Никто не знал, сколько она там пролежала, но дерево не превратилось в труху. Оно разбухло, окаменело от сырости и стало пугающе тяжёлым, будто впитало в себя саму реку.
И про неё ходила молва: кто в неё сядет в туман, тот уплывёт.
— Куда уплывёт-то? — спросил как-то Колька Рябой, когда услышал эту историю в местном магазине.
— А кто ж знает, — ответил дед Кузьмич, жуя папиросу. — Не возвращаются ж.
Колька хмыкнул и закатил глаза. Ему было двадцать три, он приехал в Ключи к бабке в отпуск, как обещался, и скучал смертно. Деревня, тишина, никакого Интернета, только река да распитие самогона с местными. Компания подобралась под стать: Саня Молчун — парень из соседней деревни, выросший на деревенских байках, да Лёха Шустрый, вечно лезущий куда не надо.
В тот вечер они сидели у Лёхи в бане, пили пиво и слушали, как за стеной шумит вода. На улице повис густой, как кисель, туман — первый осенний, тяжёлый и липкий.
— Слышали, про лодку байки травят? — Лёха толкнул Кольку локтем. — Мол, если сесть — уплывёшь в туман, и с концами.
— Сказки, — отмахнулся Колька. — Для туристов.
— А слабо проверить? — усмехнулся Лёха.
Саня Молчун поднял на них глаза. Хмель в голове как-то сразу улетучился.
— Не надо туда ходить, — тихо сказал он. — Мне бабка с малых лет строго-настрого запрещала. Говорит, вода там голодная.
Лёха с Колькой переглянулись и заржали.
— Ты чего, Молчун, испугался? — Лёха хлопнул его по плечу. — Да мы ж только сядем, покурим и назад. Просто докажем, что это всё брехня. Давай с нами, не будь бабой!
Саня помолчал, потом кивнул. Не потому, что перестал бояться, а потому, что остаться одному в бане и признать себя трусом перед городским Колькой было невыносимо стыдно.
Они шли вдоль берега минут двадцать. Туман глушил звуки и пах гниющими водорослями и подвальной сыростью. Фонарики выхватывали из темноты только мокрую траву да серую рябь воды. Река дышала ледяным холодом.
— Вон она, — Лёха осветил лодку.
Та лежала, как мёртвый зверь, чёрная, мокрая, наполовину уходящая в реку. Только почему-то теперь днищем вниз.
— Чего это она? — Колька нахмурился, и голос у него дрогнул. — Она ж всегда перевёрнутая валялась. Кто её перевернул-то?
Саня опустил луч фонарика на землю вокруг лодки и почувствовал, как по спине поползла ледяная испарина. Никаких следов, будто тяжёлая колода перевернулась сама.
— Да мало ли кто перевернул, какая разница? Всё равно не поплывёт! — отмахнулся Лёха, шагнув к воде. — Чего встали? Пошли!
Он первым перешагнул через борт и уселся на среднюю скамью, поджав ноги — рядом плескалась чёрная вода.
Колька полез следом, нервно посмеиваясь. Саня замер. Ему показалось, или там, в глубине, прямо у кормы, что-то мелькнуло? Белое, продолговатое.
— Саня! — крикнул Лёха из тумана. — Иди давай, долго тебя ждать?!
Саня сглотнул, перекинул ногу через борт и умостился на самой корме. Он инстинктивно поджал колени к груди, стараясь занимать как можно меньше места.
— Ну, сидим, — Колька закурил, выпустил дым в белую муть. — И ничего не происходит. Русалок нет.
— Я ж говорю — байки, — Лёха засмеялся.
Они сидели минут пять. Туман сгустился так, что вокруг вообще ничего не было видно, только чёрная гладь у самых бортов.
И вдруг Саня почувствовал вибрацию. Глухой, тяжёлый толчок откуда-то снизу, из-под толщи дерева.
— Вы чего там шатаетесь? — тихо спросил Саня.
— Кто шатается? — Лёха обернулся к нему, перестав улыбаться. — Сидим себе спокойно.
Тук-тук.
Вибрация стала сильнее. Будто кто-то огромный и сильный бил кулаком в днище. Теперь это слышали все трое.
— Что это? — Колька перестал дышать. Сигарета выпала из его пальцев в воду с тихим шипением.
— Наверняка бревном каким-нибудь зацепило, мало ли что… — начал Лёха, но тут лодка плавно и абсолютно бесшумно сошла с мели. Против течения.
— Какого хрена?! — заорал Колька. — Выгребай!
Лодка набирала скорость, уходя в слепой туман, прочь от берега.
— Я вплавь, тут мелко! — крикнул Лёха в панике, перевалился через борт и спрыгнул в реку.
Он ушёл по пояс, обернулся к ним, открыл рот, чтобы что-то сказать, но вдруг дёрнулся. Его глаза расширились от ужаса. Какая-то невидимая, колоссальная сила рванула его вниз, и вода над Лёхиной головой сомкнулась с тяжёлым, чавкающим звуком, даже не оставив брызг.
— Лёха! — завизжал Колька, вжимаясь в сиденье. Он заметался, скользя ботинками по склизкому дереву. — Саня, оно под нами! Оно его утащило!
Лодка резко накренилась. Колька взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но поскользнулся и рухнул на спину. Его ноги оказались у самого борта. Из чёрной воды бесшумно выскользнуло что-то длинное, бледное и разбухшее и молниеносно обвилось вокруг Колькиной лодыжки.
Колька закричал так, что заложило уши, его ногти со скрежетом впились в доски, но тварь дёрнула сильней, раздался всплеск, и Колька исчез в темноте.
Саня остался один.
Его парализовало. Пальцы намертво впились в деревянную скамью, старые щепки глубоко вонзались в ладони, но боли он не чувствовал. Только животный, первобытный ужас. Он сообразил: вода забирает тех, кто в неё попадает.
Лодка вдруг перестала раскачиваться, и вокруг воцарилась гробовая тишина, плеск реки стих.
Из глубины, прямо под ногами Сани, раздался долгий, влажный скрежет по днищу. А затем раздался звук — глубокий, вибрирующий под толщей воды булькающий вздох, в котором Сане почудились крики Лёхи и Кольки. Слов не было, просто голодное, липкое ожидание: «Ну же. Одно неверное движение...»
Саня зажмурился и дышал еле-еле. Он превратился в камень, врос в эту проклятую лодку, молясь только об одном — не упасть в обморок, иначе он свалится за борт.
Он просидел так час. Или, может, целую вечность. Тварь внизу ждала, изредка мягко толкая лодку снизу, провоцируя его на ошибку. Но Саня не шелохнулся.
Наконец, сквозь сомкнутые веки пробился тусклый свет. Шурх. Днище тяжело чиркнуло по песку.
Его нашли утром.
Саня сидел на лодке, которая лежала на своём старом месте днищем вверх, наполовину вросшая в песок. Он сжался, подтянув к себе колени, и смотрел прямо перед собой широко открытыми, ничего не видящими глазами. Его пальцы так вцепились в корявые доски, что мужикам пришлось разгибать их силой.
Лёху и Кольку искали долго. Водолазы обшарили всё дно в радиусе километра. Пусто. Ни тел, ни вообще каких-либо следов парней не нашли.
Саня теперь не разговаривает. Сидит на крыльце у бабки, смотрит на реку пустым взглядом. Если подойти к нему близко, он начинает мелко трясти головой и шептать пересохшими губами:
— Слышишь? Стучит. Под ногами стучит. Просится...