Рассказ "7 дней"
Глава 1
Глава 12
— Мира, вставай! Ну же, открой глаза!
Голос прозвучал настолько отчётливо, что на мгновение мне показалось, будто он зародился не снаружи, а где-то в глубинах моего сознания. Мне хотелось подчиниться этому зову, распахнуть веки и впустить свет в свою душу. Но тело, казалось, превратилось в глыбу холодного камня. Я слышала команды разума, но мышцы оставались немыми, будто скованными параличом.
— Мира, вставай! — повторил голос, и на этот раз в нём проскользнула настойчивость.
В следующее мгновение реальность вокруг меня начала стремительно меняться. Я почувствовала, как чьи-то пальцы крепко обхватили мою ладонь и потянули за собой.
Я обернулась и узнала её. Это была Серафима.
— Идём, нам нельзя задерживаться, — тихо произнесла она.
Мы шли по бесконечным коридорам, которые напоминали гигантскую шахматную доску, развёрнутую в трёх измерениях. Шаг — и мы оказываемся в полосе ослепительно белого света, ещё шаг — и нас поглощает кромешная тьма. Казалось, мы пробираемся из одной реальности в другую.
Наконец, мы остановились перед высокой дверью. У неё не было ни ручек, ни петель — просто прямоугольный проем в пространстве. За этой дверью не было видно абсолютно ничего.
Серафима мягко выпустила мою руку и кивнула в сторону дверного проёма, приглашая меня войти.
— Пора, Мира. Тебя ждут, — прошептала она.
Я зажмурилась, инстинктивно закрывая лицо рукой. Свет, тем временем, словно почувствовал моё присутствие. Он поглощал меня, растворяя все мои страхи и сомнения. Я почувствовала, как исчезаю… Неужели это всё? Конец?
***
— Мира, вставайте! Откройте глаза.
Теперь совсем другой голос. Раньше я никогда его не слышала. Он был тонким, мелодичным и очень молодым, как у девушки, которая только-только вступает во взрослую жизнь.
Я поняла, что могу подчиниться. Мои веки, словно налитые тяжелым свинцом, начали медленно, миллиметр за миллиметром, подниматься.
Первое, что я увидела — размытое пятно нежно-голубого цвета. Постепенно зрение сфокусировалось, и передо мной возникло лицо юной девушки. На ней был аккуратный голубой костюм, точь-в-точь такой, какие носят медсёстры в современных клиниках. Её светлые волосы были спрятаны под шапочку, а добрые серые глаза светились облегчением.
— Вот и умница, — прошептала она.
Увидев, что я пришла в себя, девушка вдруг суетливо отстранилась и куда-то исчезла. Я попыталась приподняться на локтях, чтобы окликнуть её, спросить, где я, но тело тут же отозвалось такой резкой слабостью, что я бессильно рухнула обратно на подушки. Сил не было даже на то, чтобы повернуть голову.
Я просто водила глазами из стороны в сторону, пытаясь осознать обстановку. Рядом никого не было. Тишину нарушало лишь мерное пиканье какого-то прибора и едва слышный гул вентиляции.
Это была больничная палата. Безупречно белые стены, высокие потолки, большое окно, зашторенное плотной тканью, через которую пробивался мягкий дневной свет. Рядом с моей кроватью стояла металлическая стойка с капельницей. Тонкая прозрачная трубка тянулась к моей руке, исчезая под пластырем на сгибе локтя. Всё выглядело пугающе стерильным.
Скрипнула дверь. Звук показался мне оглушительным. В палату кто-то вошёл. Перед моим лицом возник силуэт человека в ослепительно белом халате. Это был мужчина. Я не могла сразу разглядеть черты его лица — всё расплывалось в странном тумане, глаза слезились, а сознание всё еще пыталось бороться с остатками недавнего видения.
— Лежите, не вставайте, — раздался голос. Он был строгим, глубоким, но в то же время удивительно добрым, почти ласковым. — Даже не пытайтесь делать резких движений. Сейчас вам это категорически противопоказано.
Мужчина поправил трубку системы и коснулся пальцами моего запястья, проверяя пульс. Его руки были большими и тёплыми.
— Скажите... а я... я жива? — прошептала я. Мой собственный голос показался мне чужим — таким хриплым, словно я не разговаривала несколько лет.
Мужчина на мгновение замер, а затем я увидела, как в уголках его глаз собрались мелкие морщинки — он ухмыльнулся, но без насмешки.
— Как видите, да, — ответил он. — Вполне живы, хотя и заставили нас изрядно понервничать.
— Вы... врач? — еле слышно пролепетала я.
— Да, я ваш лечащий врач. Зовут меня Александр Сергеевич, но об именах поговорим позже. Сейчас главное, что кризис миновал. У вас всё будет хорошо, Мира. Только, ради всего святого, выполняйте мои требования. Никакой самодеятельности, покой и только покой.
Я попыталась сосредоточиться, в голове роились тысячи вопросов, но язык едва ворочался.
— А что... что со мной, доктор? Почему я здесь?
Он вздохнул, и его лицо на миг стало серьёзным. Он поправил одеяло у моих плеч и посмотрел мне прямо в глаза.
— Скажу только одно: вы чудом остались живы. По всем законам медицины и логики вас не должно было быть здесь. Но вы здесь. И сейчас вашей единственной задачей является отдых. Понимаете?
Я слабо кивнула. От этого человека веяло таким спокойствием, такой непоколебимой уверенностью в том, что всё под контролем, что моё сопротивление окончательно растаяло. Тревога начала отступать.
Потом глаза стали закрываться сами собой. На этот раз это не было падением в бездну. Это был мягкий, целительный сон.
Мне больше не снились шахматные коридоры или пугающие двери. Мне снился дом. Я видела наш старый сад, залитый ласковым вечерним солнцем. Воздух был напоен ароматом летних цветов. Рядом были дети — я слышала их звонкий, беззаботный смех, видела, как они бегают по тропинкам, размахивая руками. Сын что-то увлечённо рассказывал дочке, и они оба выглядели совершенно счастливыми.
В этом сне всё было на своих местах. И только одно казалось странным: Макса в моём сне не было. Его образ просто отсутствовал, будто его никогда и не существовало в нашей жизни. Моё подсознание, словно заботливый хирург, аккуратно вырезало его из этой идеальной картины.
Когда я проснулась снова, он был рядом со мной – мой лечащий врач, мой ангел-хранитель. Александр Сергеевич сидел на стуле возле кровати, листая какую-то книгу, но, заметив моё движение, тут же отложил её в сторону. Его лицо излучало профессиональное спокойствие.
— Я вижу, вы полностью пришли в сознание, — сказал он. — Это уже победа. Жизненные показатели приходят в норму.
Я сглотнула, ощущая сухость в горле. Голос звучал всё ещё слабо.
— А сколько... сколько я была без сознания? — спросила я.
— Семь дней, Мира. Ровно семь дней.
Семь дней! Эта цифра преследовала меня повсюду. Я спала, и мне снились сны. Но что из этих снов было правдой? Был ли херувим Оникс лишь плодом моего измученного разума, или я действительно стояла на пороге того мира, откуда нет возврата? Я не знала и, честно говоря, боялась даже думать об этом.
— Вижу, вы идёте на поправку семимильными шагами, — продолжал доктор, прервав мои размышления. — С вашего позволения, я наберу ваших родных. Знаете, они очень просились прийти к вам. Я обещал сообщить, как только вы будете готовы к общению.
В груди что-то дрогнуло. Родные. Перед глазами поплыли образы дома, запаха свежего чая и детского смеха.
— Родные? Кто? — голос мой сорвался. — Муж? Мама?
Врач на мгновение отвел взгляд.
— Ммм… нет. Свекровь… И дети. Они здесь, внизу, ждут моего звонка.
Свекровь. Алевтина Георгиевна. Мысль о ней вызвала у меня смешанные чувства. Мы никогда не были врагами, но и тёплыми наши отношения назвать было трудно. Было крайне неожиданно, что именно она переживает за меня в такой степени, что дежурит в больнице.
Пока я переваривала эту новость, Александр Сергеевич уже достал мобильный телефон и набрал номер.
— Алло, здравствуйте, Алевтина Георгиевна! — сказал он в трубку. — Да-да, вы просили сообщить сразу. Всё! Это случилось. Мира пришла в себя, она в полном сознании. Да, ей намного лучше. Хоть сейчас! Поднимайтесь на этаж, я встречу.
Он отключил вызов и посмотрел на меня. Я не выдержала:
— Скажите, доктор... а только свекровь звонила вам? Просто, моя мама… и муж…
— Только свекровь, — перебил меня врач. — Она звонила каждый день. Иногда по три раза за день, требовала подробный отчёт о каждой капельнице.
Я замолчала, уставившись в потолок. Значит, пока я боролась за жизнь, мой муж даже не нашел времени позвонить? Удивление от заботы Алевтины Георгиевны росло. Я была уверена, что и детьми в моё отсутствие занимается тоже она.
Я не ошиблась. Спустя десять минут дверь палаты открылась. Первой в комнату вошла Алевтина Георгиевна. Следом за ней вбежали дети — мой Кирилл и моя маленькая Диана.
Они, были как маленький ветерок. Ветер надежды на то, что всё будет хорошо, что всё наладится.
— Мирочка, душа моя! Наконец-то! — начала свекровь, искренне переживая за меня. – Наконец-то ты снова с нами.
— Мама, мама проснулась! — закричали дети в один голос.
Диана, в своём розовом платьице, и Кирилл, взлохмаченный и серьёзный, порывались броситься ко мне на кровать, чтобы обнять, зацеловать, зарыться носами в мои волосы. Но Алевтина Георгиевна вовремя остановила их, преградив путь рукой.
Я смотрела на неё и поражалась. Куда делась её медлительность? Где вечные жалобы на одышку? Сейчас она двигалась чётко и быстро, словно случившаяся со мной трагедия раскрыла в ней какой-то скрытый источник сил.
— Кирюша, Дианочка, нет! Стойте! — строго проговорила она. — Мама ещё слишком слабенькая, ей нельзя сейчас такие нагрузки. Посмотрите, какая она бледная. Можете разве что взять её за руку. Только очень осторожно!
Дети послушно замерли, а затем, словно по команде, подошли к краю кровати. Четыре маленькие ладошки накрыли мою руку. Я почувствовала их тепло и ту особенную, чистую энергию, которая бывает только у детей.
— Дорогие мои... мои хорошие... — я говорила почти шёпотом, но каждое слово было наполнено нежностью. — Как же я рада вас видеть. Как я по вам скучала.
Я перевела взгляд на свекровь. Она стояла чуть поодаль, и в её глазах я увидела то, чего не замечала годами — глубокое уважение и какую-то женскую солидарность.
— И вас я рада видеть... мама! — произнесла я, и это слово — «мама» — вылетело из моей груди само собой. Без фальши, без привычного налета вежливости. — А где Макс? Он не пришёл? Остался дома? Или на работе?
Лицо свекрови мгновенно изменилось. Она посмотрела на детей, потом на меня.
— Макс больше не живёт в твоём доме, Мира, — произнесла она.
Я замерла.
— Как... не живёт?
— Он пришёл ко мне через три дня после того, как тебя привезли сюда, — продолжала Алевтина Георгиевна. — Пришёл и честно во всём признался. Эта девица... твоя напарница, как её там... Очень мерзко поступила с твоей семьей.
Я слушала её, и по спине пробежал ледяной холод. В ужасе я осознала, что границы между моими «снами» и реальностью начинают стираться. Ещё минуту назад я всерьёз пыталась убедить себя, что вся эта история — Серафима, мое возвращение с «небес», строгий херувим, выбор преемника — это лишь галлюцинация из-за лекарств или просто сон.
Но тут свекровь мне рассказывает об одном событии из этого сна, и у меня появились сомнения.
— А можно поподробнее? — попросила я. — У меня... кажется, с памятью не всё в порядке. Тут помню, тут не помню.
Алевтина Георгиевна бросила быстрый взгляд на Кирилла и Диану, которые с любопытством прислушивались к нашему разговору.
— Дети, — сказала она тоном, не терпящим возражений, — а ну-ка, сходите пока в игровую комнату. Помните, мы проходили мимо в начале коридора? Там такие красивые конструкторы и мультики. Идите, поиграйте десять минут, нам с мамой нужно обсудить взрослые дела.
Кирилл понимающе кивнул. Он взял Диану за руку и, бросив на меня любящий взгляд, вывел её из палаты.
Как только дверь за ними закрылась, Алевтина Георгиевна пододвинула стул ближе и тяжело опустилась на него.
— Теперь слушай, Мира. Слушай и не падай духом. Нам с тобой нужно быть сильными. Ради них, — она кивнула на дверь, за которой скрылись дети. — Макс пришёл ко мне сам. Пришёл и честно признался, что ты уличила его в измене. Рассказал всё: и про ту девицу, и про то, как он запутался. Я слушала его и не узнавала собственного сына. Где я упустила тот момент, когда он превратился в труса, не способного нести ответственность за свою семью?
Я слушала её, и в глазах начали скапливаться слёзы.
— Я задала ему вопрос, прямо, в лоб, — продолжала свекровь, и её голос стал жёстким. — Я спросила его: «Максим, ты хочешь сохранить семью? Ты готов вымаливать прощение у жены, которая едва не погибла из-за твоей подлости?» И знаешь, что он сказал?
Она повернулась ко мне. В её глазах застыла такая глубокая скорбь, какую может чувствовать только мать, разочаровавшаяся в своём ребёнке.
— Он сказал… нет. Сказал, что устал от обязательств, от быта, от того, что ты «слишком правильная». Он выбрал ту, другую.
Слёзы всё-таки брызнули из моих глаз, стекая на подушку.
— Я честно сказала ему тогда, — Алевтина Георгиевна взяла мою руку в свои холодные ладони, — что он ничего от меня не получит. Ни поддержки, ни наследства, ни моего благословения. Я обещала всё отдать тебе и внукам. И я сдержу обещание, Мира. Дом, счета, моя помощь — всё это теперь твоё. Он сделал свой выбор, а я сделала свой.
Я смотрела на неё долгим, полным благодарности взглядом. Мне стало невыносимо стыдно. Там, в бреду между жизнью и смертью, я рассматривала этого человека как «замену» себе. А она оказалась самым честным, сильным и благородным человеком из всех, кого я когда-либо знала.
***
Через две недели я была уже дома. Александр Сергеевич, мой врач, снабдил меня огромным списком рекомендаций: режим, питание, отсутствие стрессов, гора таблеток. Но главным лекарством был сам воздух моего дома.
Свекровь вместе со своей домработницей Натальей Степановной на время перебралась к нам. Она сама настояла на этом.
— Буду помогать тебе с детьми, пока ты окончательно не окрепнешь, — безапелляционно заявила она.
И я не спорила. Видеть, как она возится с Кириллом и Дианой, как читает им сказки на ночь, было для меня лучшей терапией.
Когда Алевтина Георгиевна окончательно убедилась, что я могу самостоятельно дойти до кухни и не упасть в обморок, она засобиралась к себе.
— Ну, Мирочка, теперь ты справишься, — сказала она, собирая сумку. — Но помни: я на связи круглосуточно. Любой каприз, любая помощь — только позвони.
На работу я пока не спешила. Моя помощница Юля по телефону шепнула мне последние новости: Ника, моя злополучная напарница, уволилась почти сразу после того, как я попала в больницу. Сама написала заявление, сама же его подписала на правах исполняющей обязанности руководителя в моё отсутствие. Я лишь выдохнула с облегчением. Надеюсь, наши жизненные пути больше никогда не пересекутся ни в этом мире, ни в каком-либо другом.
Жизнь текла своим чередом, и со временем мистические подробности моего «путешествия» начали тускнеть. Серафима, Оникс, сделка — всё это стало казаться лишь причудливой игрой разума, защитной реакцией мозга на клиническую смерть. Я почти убедила себя, что это был сон. Если бы не тот вечер…
Я решила разобрать старые вещи в шкафу в прихожей — хотелось избавиться от всего лишнего, начать жизнь с чистого листа. В самом углу, под горой старых курток, я наткнулась на кожаный рюкзак. Потёртый, изрядно запылившийся, с надломанной пряжкой. Тот самый, что в моих видениях служил домом Ониксу.
— Кому нужна эта рухлядь? — пробормотала я, намереваясь отправить его в мусорный пакет.
Но стоило мне поднять рюкзак, как он вдруг стал непривычно тяжёлым. Внутри что-то забилось, заскреблось, послышалось глухое ворчание. От неожиданности я вскрикнула и отбросила сумку в сторону.
Рюкзак упал на ковёр. Его кожаная крышка сама собой откинулась, и я, затаив дыхание и вытаращив глаза, наблюдала за невероятным зрелищем. Из глубины рюкзака, медленно потягиваясь и зевая, вылезло маленькое существо. Тёмная шерстка, перепончатые крылышки, похожие на летучую мышь, и огромные, светящиеся янтарным светом глаза.
— Вот это я поспал! — торжественно произнёс Оникс. Это был он. — Который час сейчас у вас?
— Почти семь вечера, — выдавила я.
— А день? Месяц? Год? Эпоха какая?
Я назвала текущую дату. Оникс прищурился, что-то прикинул в уме и недовольно фыркнул.
— Слишком быстро летит время у вас, смертных.
С этими словами он грациозно, словно кошка, нырнул обратно в рюкзак. Некоторое время сумка ходила ходуном — видимо, он устраивался поудобнее, — а потом всё затихло.
— Оникс! — позвала я, осторожно подходя ближе. — Эй, сонная муха! Только не ложись опять спать. Ты и так проспал больше месяца! Поговори со мной!
Я откинула крышку рюкзака. Пусто. Внутри не было ничего, кроме подкладки и старой конфетной обертки. Что это было? Галлюцинация? Я стояла посреди прихожей, сжимая в руках старую сумку, и чувствовала, как по коже бегут мурашки.
В этот самый момент тишину дома разорвал резкий звонок моего телефона. Это была Наталья Степановна, домработница свекрови. Её голос в трубке был неузнаваем — слова то и дело прерывались рыданиями и всхлипами.
— Мирочка… беда… Алевтина Георгиевна… Она не проснулась после дневного сна. Я пришла её будить к чаю, а она… она уже холодная. Врачи говорят, сердце. Просто остановилось во сне.
Я медленно опустилась на пол, всё ещё сжимая рюкзак. Взглянула на часы. Она умерла именно в то время, когда проснулся и исчез Оникс.
В одно мгновение пазл сложился, и от этой ясности мне захотелось кричать. Херувим не приходил просто так. Он проснулся, чтобы забрать «плату». Ужасная мысль пронзила мозг: Серафима и Оникс провернули свою небесную аферу. Они отпустили меня на землю «авансом», но долг должен был быть погашен. За мою жизнь, за моё возвращение к детям небо потребовало замену. Человека, который стал мне так дорог.
А может быть… может быть, она сама вызвалась? Не было ли у них с Серафимой договора, пока я была без сознания? Я многого не знаю. Я ничего не знаю наверняка.
***
На похоронах было много людей, но я видела только её лицо. Алевтина Георгиевна выглядела удивительно спокойной и статной, даже в безжизненности сохраняя своё величие. На её губах застыла едва уловимая, умиротворенная улыбка — так улыбается человек, выполнивший свой главный долг.
Я подошла к ней последней. Наклонилась и поцеловала её в холодный лоб, перед тем как крышку закрыли навсегда.
— Спасибо, мама, — тихо прошептала я, и в этом слове была вся моя боль и вся моя вечная благодарность. — Я всё поняла. Я не подведу.
Я отошла назад и крепко обняла детей. Кирилл прижался к моему боку, Диана уткнулась лицом в моё пальто. Они плакали.
Теперь я знаю точно: чудес не бывает бесплатно. Если нам дарована жизнь, когда мы уже стояли на краю, значит, за это кто-то заплатил — своей любовью, своим временем или даже своим местом под солнцем. И если мы всё ещё здесь, если мы дышим и видим свет, это нужно не только нам. Мы живы, чтобы оправдать чью-то великую жертву. Мы живы, чтобы продолжать любить за тех, кто ушёл, давая нам шанс.
Я посмотрела на небо. Оно было чистым и бесконечным. Где-то там, за гранью человеческого зрения, Серафима, возможно, вела по шахматным коридорам новую душу. А я осталась здесь. И я буду жить за двоих. За себя и за ту, что называла меня доченькой.
Конец