Тридцать лет сто тридцать восемь каталожных карточек лежали в банковском сейфе, и тридцать лет Дмитрий Набоков не мог заставить себя ни чиркнуть спичкой, ни отнести их в издательство.
Весной 2008 года, в квартире на горе над Монтрё, откуда открывался вид на Женевское озеро и на громадную вывеску отеля Montreux Palace, семидесятитрёхлетний Дмитрий сидел в кресле и смотрел на телефон. За стеной, в соседней комнате, на полках всё ещё стояли книги матери. Вера Евсеевна угасла семнадцать лет назад, но сын так и не убрал её вещи, словно ожидал, что она вернётся и спросит, почему он до сих пор не решился.
Отец велел сжечь, а мать не смогла. Теперь я, а кто следующий?
Карточки размером четыре на шесть дюймов, линованные, исписанные карандашом, лежали не здесь, а в банке, в нескольких километрах ниже по склону. Восемнадцатый роман Владимира Набокова, начатый в 1974 году под рабочим названием «Умирать — это весело», так и не родившийся. Записка, вложенная между карточками, не допускала двойного толкования: уничтожить.
Дмитрий поднял трубку и набрал номер литературного агента Эндрю Уайли.
— Я готов, — сказал он. Помолчал, потом добавил тише: — Отец сам дал разрешение. Мне было видение.
Уайли на том конце провода, вероятно, не впервые слышал от клиентов про знаки свыше. Но рукопись, за которую Christie's потом назначит стартовую цену в четыреста тысяч долларов, была вполне осязаема, и разговор быстро перешёл к издательствам.
Значит, призрак отца. Ладно, пусть будет призрак.
Корреспонденту «Известий» Дмитрий позже скажет иначе, без мистики:
«Я никогда не принимал решения не печатать этот роман. Я хотел жить с идеей его публикации и стремился понять, как бы к такому изданию отнёсся мой отец».
Тридцать лет понадобилось, чтобы понять. Или тридцать лет понадобилось, чтобы набраться смелости соврать самому себе.
Но чтобы понять, как сто тридцать восемь карточек стали бомбой замедленного действия, а единственный сын великого писателя превратился в её сапёра, нужно вернуться далеко назад, в Америку 1941 года, на пыльную заправку где-то между Нью-Йорком и Стэнфордом.
Мальчику было семь лет, и у него не было дома.
За рулём «Олдсмобиля» сидела мать, Вера Евсеевна, потому что отец водить не умел: за всю жизнь Владимир Набоков садился за руль дважды и оба раза попадал в переплет. Вера же водила, меняла пробитые колёса, носила в сумочке пистолет, а вечерами, в очередном мотеле с названием вроде Wonderland Motor Courts или Bright Angel Lodge, печатала под диктовку мужа на машинке.
На заправке механик потрепал мальчика по голове.
— Где живёшь-то, малыш?
Дмитрий посмотрел на него серьёзно.
— В домиках у дороги, — ответил он по-английски.
Набоков-старший, услышав, рассмеялся и потом пересказывал эту фразу при каждом удобном случае: «Очень точно». За полтора года семья сменила больше двадцати адресов: Hotel General Shelby, Maple Shade Cottage, El Rey Courts. Берлин, откуда бежали в 1937-м, потому что мать была еврейкой.
Париж, откуда бежали в 1940-м, за несколько недель до прихода немецких танков. Пароход «Champlain» из Сен-Назера в Нью-Йорк, причём на следующем рейсе тот же пароход был атакован и потоплен. Тесная квартирка на Манхэттене. Потом мотели, мотели, мотели.
В домиках у дороги. Эта фраза потом аукнулась миллионными тиражами: безумная автомобильная одиссея Гумберта с Лолитой по американским мотелям выросла именно из тех семейных поездок.
Ребёнок рос странно, если смотреть со стороны: при гениальном отце, который целыми днями ловил бабочек и писал романы, и при матери, которая была одновременно шофёром, секретарём, литературным агентом и, по совместительству, вооружённой охраной.
Вера Евсеевна, выпускница Сорбонны, свободно владевшая четырьмя языками, добровольно помогала мужу. Набоков составлял шутливые списки вещей, которые не умеет делать: водить машину, печатать на машинке, складывать зонт, говорить по-немецки, беседовать с обывателями. И рядом с каждым пунктом можно было мысленно дописать: «Зато это умеет Вера».
Дмитрий обожал обоих, но к отцу относился с благоговением, от которого так и не избавился до самой смерти.
В 1951 году он поступил в Гарвард, в Lowell House, на отделение истории и литературы. Учился блестяще, сдал экзамен в юридическую школу с отличным результатом, был принят в Harvard Law School, и отказался.
— Я ищу призвание, — объяснил он родителям.
Вера сжала губы, а Владимир пожал плечами и вернулся к бабочкам.
Призвание обнаружилось неожиданно. Это было пение, глубокий бас. Два года в консерватории Longy School of Music в Кембридже, потом армия, где Дмитрий преподавал русский, потом Италия, Милан, Монца.
И вот здесь начинается та часть биографии, которую невозможно придумать.
Отец, Владимир Набоков, страдал клинической амузией. Невролог Оливер Сакс включил его в список патологий в книге «Музыкофилия»: для Набокова музыка была, по его собственным словам, «произвольной последовательностью более или менее раздражающих звуков».
В знаменитом интервью журналу Playboy в 1964 году он признался:
«У меня нет слуха, и я горько об этом сожалею. Когда я прихожу на концерт, я добросовестно пытаюсь следить за последовательностью звуков, но не могу продержаться больше нескольких минут. И я чувствую себя дураком во время технического разговора между музыкантами».
Отец не слышал музыки, а сын стал оперным басом.
Отец за рулём был беспомощен, а сын в семнадцать лет купил Ford Model A 1931 года за семьдесят долларов и погнал его из Кембриджа в Вайоминг.
Газета Boston Globe после смерти Дмитрия сформулировала это так:
«Набоков-старший обладал поразительным набором талантов, но двух вещей делать не мог: наслаждаться музыкой и водить автомобиль. Его сын сделал карьеру оперного певца и гонщика».
Двадцать девятого апреля 1961 года в Teatro Municipale города Реджо-Эмилия давали «Богему» Пуччини. Дмитрию Набокову было двадцать шесть лет, и он выиграл местный оперный конкурс в категории басов. Ему досталась роль философа Коллена.
Тенором в том же спектакле пел двадцатипятилетний сын пекаря из соседней Модены, никому тогда не известный. Он выиграл конкурс в категории теноров и получил роль Рудольфа. Звали его Лучано Паваротти.
В тот вечер «горячим именем» был Набоков, а не Паваротти. Сын знаменитого писателя, бас с роскошным тембром, красавец ростом метр девяносто. Владимир Набоков, сидя в Монтрё, не мог оценить голос сына (музыка оставалась для него шумом), но гордился самим фактом и распорядился записать спектакль на плёнку.
Эта запись, сделанная по прихоти тщеславного отца, сохранила для мира дебют Паваротти. Единственный документ, первая запись «Che gelida manina» в исполнении человека, которому предстояло стать величайшим тенором столетия. Набоков-сын пел хорошо. Набоков-сын пел неплохо, но рядом с Паваротти быть неплохим означало быть никем.
Впрочем, Дмитрий не расстроился, потому что у него была вторая жизнь.
Автодром Монцы находился в двадцати минутах езды от миланской квартиры. По утрам Дмитрий репетировал арии, по вечерам гонял на Triumph TR-3A по треку, где через несколько лет будут проходить этапы «Формулы-1».
В 1964-м он стал первым покупателем легендарной Alfa Romeo Giulia TZ с пятиступенчатой коробкой Colotti и мотором, доработанным гонщиком Карло Фачетти до ста шестидесяти лошадиных сил.
Потом были Ferrari, Bizzarrini, Corvette, два Dodge Viper. Около пятидесяти автомобилей за жизнь. Итальянская пресса, не зная, как классифицировать русского американца, который поёт в опере и гоняет на «Феррари», дала ему прозвище «Лолито».
Дмитрий ухмылялся, потому что прозвище ему нравилось.
Вера, узнавая о гонках из газет (сын предпочитал сообщать постфактум), качала головой.
Мальчик убьётся. Господи, мальчик убьётся. Владимир, скажи ему хоть что-нибудь.
Владимир, стоя у конторки в номере 64 на шестом этаже Montreux Palace (номер 64 ему нравился: шестьдесят четыре клетки на шахматной доске), исписывал каталожные карточки карандашом, раскладывал их по обувным коробкам и отвечал не поднимая головы:
— Он взрослый человек, Вера. Передай мне ластик.
Набоков-старший гордился тем, что стирает резинку быстрее, чем исписывает грифель.
А был ещё и третий Дмитрий, о котором знали совсем немногие.
В 1960-х годах, по собственному признанию, Дмитрий работал на ЦРУ в Италии. Оперный певец с русской фамилией, свободно говорящий на пяти языках, сын знаменитого антисоветского писателя, завсегдатай миланских салонов и римских вечеринок.
Идеальное прикрытие. Двоюродный брат отца, композитор Николай Набоков, уже давно сотрудничал с Конгрессом за культурную свободу, который финансировался Лэнгли.
Подробности Дмитрий рассказал лишь однажды, в Монтрё, драматургу Дмитрию Минчёнку, во время шестичасового интервью. Он упоминал, что описал всё в автобиографии, но потом решил её не издавать. Минчёнок потом вспоминал:
«Что для него значила работа на ЦРУ? Попытка доказать себе, что он чего-то стоит, или просто заменитель адреналиновых инъекций? Я так и не узнал».
Адреналиновые инъекции закончились двадцать шестого сентября 1980 года.
Автострада A9 между Монтрё и Лозанной. Ferrari 308 GTB с пластиковым гоночным кузовом. Что именно случилось, до конца неясно: позже ходили слухи, что кто-то подпилил болты на заднем левом колесе. Машина потеряла управление и загорелась.
Ожоги третьей степени покрывали сорок процентов тела. Шейный позвонок был сломан. На двенадцатый день в ожоговом отделении лозаннского госпиталя сердце Дмитрия остановилось.
Он потом описал это так:
«Меня манил яркий свет в конце классического тоннеля, но я удержался в последний миг, подумав о тех, кто меня любит, и о важных вещах, которые мне ещё предстоит сделать».
Важные вещи... Тогда, в 1980-м, он ещё не знал, какие именно. Карточки «Лауры» лежали в сейфе всего три года. Мать была жива, отец умер три года назад.
Вера узнала о катастрофе по телефону. Она сидела в той самой квартире на горе, куда переехала после смерти мужа, потому что оставаться в Montreux Palace без Владимира не могла, но и уехать из Монтрё тоже. Из окна была видна крыша отеля и кусочек озера.
Сначала муж, теперь сын. Я так и знала, я всегда знала.
Сын выжил, но оперная карьера закончилась: обожжённые лёгкие больше не давали нужного объёма, гонки тоже. В сорок шесть лет Дмитрий Набоков, певец, гонщик и шпион, остался без ремесла. У него было только одно наследство, и оно лежало в банковском сейфе.
Вера Евсеевна Набокова умерла седьмого апреля 1991 года. Госпиталь в Веве, тот же, где четырнадцатью годами раньше умер её муж.
Она так и не сожгла рукопись. За четырнадцать лет вдовства она продолжала работать с наследием мужа: проверяла переводы, переписывалась с издателями, следила, чтобы ни одна запятая в набоковских текстах не сдвинулась. Пистолет в сумочке, видимо, больше не носила, но характер остался прежний.
В день смерти мужа, второго июля 1977 года, возвращаясь из больницы в Лозанне, она сказала Дмитрию в машине:
— Давай возьмём напрокат самолёт и разобьёмся.
Дмитрий, который сидел за рулём (он-то с машинами ладил, в отличие от отца), промолчал. Не потому что не нашёл слов, а потому что понял, что мать не шутит. Вера Набокова, женщина, которая тридцать лет заменяла мужу весь мир, включая водителя и телохранителя, в ту минуту не видела смысла жить без него.
Она прожила ещё четырнадцать лет. Передала сыну набоковские листки и бремя выбора и угасла.
Мама передала мне ластик, как папа передавал ей. Только стирать нужно было не карандаш, а целый роман.
После смерти матери Дмитрий переехал в её квартиру в Монтрё. Холостяк, без детей, без жены, последний Набоков.
Он жил среди вещей родителей, переводил отцовские романы на итальянский и французский, отвечал на письма набоковедов, судился с теми, кто, по его мнению, искажал отцовское наследие, и раз в несколько месяцев ездил в банк просто посмотреть, убедиться, что наброски на месте.
В 1991 году случился эпизод, который мог бы быть из набоковского романа:
библиограф из Пенн-Стейт опубликовал «реконструкцию» «Подлинника Лауры» от лица вымышленного профессора. Подделка была настолько убедительной, что даже Дмитрий, единственный человек, державший в руках оригинал, поначалу попался.
Он был в ярости, но она странным образом помогла: после этого Дмитрий стал относиться к рукописи как к чему-то живому, что нуждается в защите. Он начал давать интервью, в которых то обещал сжечь рукопись, то намекал на публикацию. Литературный мир кипел, а стартовая цена на Christie's росла.
— Вы когда-нибудь откроете сейф? — спрашивали журналисты.
— Когда будет знак, — отвечал Дмитрий с улыбкой, которую итальянские газеты описывали как «набоковскую».
Знак пришёл в 2008-м. Призрак отца, видение, голос из загробного мира. Можно верить, можно не верить.
Издательство Penguin Classics заплатило. Хью Хефнер, основатель Playboy и давний поклонник Набокова (журнал ещё в 1964 году напечатал большое интервью с писателем, а в 1969-м отрывки из «Ады»), выложил рекордную сумму за право первой публикации пяти тысяч слов.
Семнадцатого ноября 2009 года «Подлинник Лауры» вышел одновременно в Америке и Европе. Двадцать пять долларов за книгу. Каждая из ста тридцати восьми карточек воспроизведена факсимильно, с одной стороны почерк Набокова, с другой расшифровка. Листы перфорированы, чтобы читатель мог вырывать их и раскладывать в любом порядке, как это делал сам автор.
Мир раскололся. Одни благодарили Дмитрия за то, что он сохранил последний текст гения. Другие называли предателем.
— Это его последний шедевр, — сказал Дмитрий корреспонденту «Известий», и в его голосе, по свидетельству журналиста, не было ни тени сомнения.
Шедевр ли? Или я просто хотел наконец перестать быть сапёром и стать сыном?
Человек, который всю жизнь бежал от тени отца, в конце концов оказался ею поглощён. Оперный бас, гонщик, агент ЦРУ, итальянский плейбой по прозвищу «Лолито», он прожил жизнь, о которой можно было бы написать отдельный роман.
Но в последние двадцать лет он сидел в материнской квартире и переводил отцовские книги.
Он даже публиковал собственные тексты, но под псевдонимом, который так и не раскрыл. Словно не считал нужным: рядом с Набоковым-старшим любой другой Набоков был бы только тенью.
В 1999 году, к столетию отца, Дмитрий вышел на сцену в спектакле по переписке Набокова с критиком Эдмундом Уилсоном. Он играл отца, ему было шестьдесят пять, а зрители говорили, что сходство пугающее.
«На деньги, что отец потратил на Montreux Palace, можно было купить замок»,- говорил Дмитрий журналистам, и в этой фразе слышалось скорее восхищение, чем упрёк, потому что даже расточительность отца казалась ему признаком величия.
Двадцать второго февраля 2012 года, около трёх часов ночи, в госпитале швейцарского городка Веве, Дмитрий Владимирович Набоков умер от пневмонии. Ему было семьдесят семь лет.
Тот же госпиталь, где тридцать пять лет назад угас его отец. Тот же госпиталь, где двадцать один год назад не стало его матери.
Ни жены, ни детей, род Набоковых оборвался.
Он не сжёг карточки отца, но и собственную автобиографию так и не опубликовал.
Когда-то семилетний мальчик сказал механику на заправке, что живёт в домиках у дороги. Шестьдесят шесть лет спустя он скончался в том же городе, где его отец писал карандашом на линованных листках, а мать меняла шины на «Олдсмобиле». Дом так и не стал своим, но рукопись, по крайней мере, дошла до читателя.