В тот день я ненавидела весь мир.
Началось с утра: кофе убежал, колготки порвались, начальник наорал за отчет, который я не делала (потому что его делала Иванова из соседнего отдела, но она «болеет» уже третью неделю, а начальник считает, что болеть могут только бездельники). Вечером позвонил Максим и сказал, что нам нужно «взять паузу». В переводе это означало, что он нашел другую. Моложе. У которой колготки не рвутся по утрам.
Я сидела на кухне своей съемной однушки, пила уже третий бокал вина и смотрела в окно на серую московскую стену соседнего дома. До зарплаты еще неделя. В холодильнике — плавленый сырок и пакет кефира. В душе — пустота.
И тут звонок.
— Анечка, — голос тети Нины из Саратова звучал озабоченно. — Ты это... Ты приезжай. Бабушка твоя, царствие ей небесное, дом тебе оставила.
Я выдохнула. Бабушка умерла полгода назад. Я не была на похоронах — не пустили на работе, да и денег на билет не было. Отправила перевод, отписалась в вотсапе с соболезнованиями и забыла. Стыдно? Стыдно. Но выживание в большом городе — штука циничная, на сантименты времени нет.
— Какой дом, теть Нин?
— Ну как какой? В Грибовке. Бабушкин, родительский. Она ж тебя старшую внучку больше всех любила. Помнишь, как ты у нее каждое лето пропадала?
— Теть Нин, мне тридцать два. Я в Москве живу пятнадцать лет. Какая Грибовка?
В трубке повисла пауза. Потом тетя Нина вздохнула.
— Дом продать надо, Аня. Или что-то решать. А то развалится совсем. Приезжай, посмотри. Может, хоть вещи бабушкины разберешь. Там сундук в чулане, письма старые... Ты ж у нас историк? Тебе должно быть интересно.
Я чуть не поперхнулась вином. Историк. Да, училась на истфаке, но работаю в логистике. Мечты о науке, архивах, раскопках умерли быстро и безболезненно под гнетом ипотечных кредитов и кредитных карт.
— Хорошо, — сказала я вдруг, сама себе удивляясь. — Приеду. На выходные.
********************************
Поезд до райцентра шел четырнадцать часов. Потом автобус, дребезжащий, как жестянка на веревке. Потом попутка до Грибовки — старенький уазик, где пахло бензином и сеном.
Я вышла на деревенской улице и замерла.
Здесь ничего не изменилось. Те же деревянные дома с резными наличниками, те же палисадники с мальвами, тот же запах — сложный, густой, родной. Пахло печным дымом, скошенной травой, коровами и еще чем-то неуловимым, что называется словом «детство».
Я шла по пыльной дороге и вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь. Впервые за последние полгода. Может, за год.
Дом стоял на краю деревни, у самого леса. Он действительно был старым. Бревна потемнели, крыша просела, калитка висела на одной петле. Я открыла ее, вошла во двор и... пропала.
Под ногами зашуршала трава. В палисаднике цвели бабушкины пионы — огромные, тяжелые, малиновые. Я помнила, как бабушка учила меня их подвязывать, чтобы после дождя не падали.
Я села прямо на траву, прямо в городские брюки, и разревелась.
Не от горя. От облегчения. От того, что здесь время остановилось. От того, что здесь никому нет дела до моих колготок, начальника и Максима, который взял паузу. Здесь просто пахнет пионами и детством.
*********************************
Дом внутри пах еще сильнее. Сыростью, деревом, травами. Я открыла окна — они не поддавались лет двадцать, но я справилась, потому что бабушка показывала, как: надо дернуть посильнее и чуть вверх. В комнату ворвался свежий воздух, запахло скошенным сеном и свободой.
Я обошла комнаты. Вот моя кровать — узкая, железная, с панцирной сеткой, на которой так удобно спать, проваливаясь в середину. Вот печка, огромная, беленая, с лежанкой. Вот иконы в углу, темные, старые. Вот кухня с чугунками и занавесками в цветочек.
А вот и чулан.
Я открыла дверь и чихнула. Пылища. В углу стоял тот самый сундук — кованый, тяжелый, обитый жестью. Бабушка говорила, что его еще ее прадед делал.
Я открыла крышку.
Сверху лежали платки — бабушкины, шерстяные, с цветами. Я прижала один к лицу и вдохнула. Сквозь запах нафталина пробивался едва уловимый аромат — бабушкины духи, кажется, «Красная Москва»? Или просто она сама.
Под платками — вышитые рушники, домотканые половики, старые фотографии в рамках. А в самом низу — стопка писем, перевязанная бечевкой.
Я развязала бечевку и начала читать.
Первое письмо было датировано 1943 годом. Пожелтевший треугольник, карандаш, корявый почерк.
«Здравствуй, моя родная Катенька! Пишу тебе из госпиталя. Рана заживает, скоро опять на фронт. Ты не грусти, береги детей. Как там наша Анечка? Уже, поди, бегает. Я вернусь, Катя, обязательно вернусь. Мы еще заживем. Целую. Твой Иван».
Я перевернула письмо. Дальше было еще несколько, все с фронта. А потом — похоронка, пожелтевшая, страшная, с казенной печатью.
Я прижала письма к груди. Анечка — это моя мама. Значит, бабушка хранила это семьдесят лет. Письма от деда, которого я никогда не видела, который погиб за три месяца до Победы.
Я читала дальше. Письма от бабушкиных сестер, разбросанных по всей стране. Письма от подруг. Письма от моей мамы, когда она училась в городе. И в каждом — любовь. Тепло. Жизнь.
А потом я наткнулась на конверт, на котором моим детским почерком было выведено: «Бабушке от Ани».
Я открыла. Там было письмо, которое я написала лет в восемь, когда меня отправили в пионерлагерь, а я ужасно скучала.
«Бабушка, у нас тут кормят плохо, и вожатая злая. Я хочу домой. К тебе. Ты самая лучшая. Я тебя люблю. Приезжай за мной. Твоя внучка Аня».
Я засмеялась сквозь слезы. И тут же нашла ответ. Бабушкин, карандашом, на обороте моего же письма. Она не отправила его, просто положила в сундук.
«Анечка, родная моя. Терпи, маленькая. Жизнь она такая — то лагерь, то вожатая злая. Но ты сильная. Ты наша, грибовская. Держись за корни, внучка. Они не дадут упасть. Скоро лето, приедешь — напечем пирожков. Твоя бабушка».
Я сидела на полу в чулане и плакала. Счастливыми слезами. Потому что вдруг поняла: она все это время была со мной. Она ждала. Она знала, что я вернусь.
************************************
Я прожила в Грибовке три дня. Первым делом сходила на кладбище, прибрала бабушкину могилу. Потом познакомилась с соседкой — тетей Зиной, которая помнила меня маленькой и тут же принесла банку варенья.
— А ты ничего, — сказала она, оглядывая меня. — Худющая только. Городские все худющие. А бабка твоя вон какая ядреная была. Значит, будешь дом восстанавливать?
— Не знаю, теть Зин. Подумать надо.
— Ты думай, — кивнула она. — Только знаешь, что я тебе скажу? Тут корни твои. Без корней человек — как перекати-поле. Катится, катится, а прикатиться не к чему.
Я ходила по дому, трогала стены, заглядывала в каждый угол. Вечером топила печь (бабушка научила!) и слушала, как потрескивают дрова. Спала на железной кровати, укрывшись бабушкиным ватным одеялом. Просыпалась от петухов и запаха утреннего тумана.
А в последний день нашла еще один клад. В бабушкином комоде, под стопкой вышитых простыней, лежала жестяная коробка из-под монпансье. В ней — золотые сережки с крошечными изумрудами. Бабушкины. Те самые, которые она надевала только по большим праздникам.
Рядом — записка, бабушкиным уже старческим почерком: «Ане, старшей внучке. Носи на здоровье. А лучше — приезжай почаще. Тут твое место».
Я надела сережки и посмотрела в мутное старинное зеркало. Из зеркала на меня смотрела я. Только какая-то другая. Спокойная. Настоящая.
*******************************
В Москву я вернулась в понедельник утром. Вошла в свою съемную клетушку и поняла: здесь я больше жить не могу. Не в смысле съехать завтра же. А в смысле — это не мое. Это перевалочный пункт, а не дом.
Я написала заявление на удаленку. Начальник скрипел, но согласился — работать я умею, терять такого сотрудника ему не хотелось. Через месяц я сдала квартиру и уехала в Грибовку. Насовсем. До весны. А там видно будет.
Первое время было страшно. Не было интернета (только на крыльце, и то по ветру), не было кафе с кофе навынос, не было Максима, который мог бы вдруг одуматься и вернуться. Хотя кого я обманываю — не одумался. И слава богу.
Зато были утра, когда просыпаешься от солнца, а не от будильника. Были вечера у печки с книжкой. Был тетя Зина с пирожками и бесконечными деревенскими новостями. Была работа, которая никуда не делась, но почему-то перестала бесить.
Я разобрала бабушкин сундук до конца. Перебрала все письма, сфотографировала, сложила в архив. Рушники постирала и погладила — теперь они висят в доме. Иконы отдала в местную церковку на реставрацию. Сережки ношу каждый день, не снимаю.
А еще я начала писать. Просто так, для себя. Истории Грибовки, бабушкины рассказы, воспоминания. Оказалось, что во мне живет тот самый историк, который когда-то хотел изучать архивы. Просто ему нужно было вернуться домой, чтобы проснуться.
************************************
Сегодня первое июня. Утро. Я сижу на крыльце с кружкой чая, смотрю на цветущие пионы и слушаю птиц. В доме пахнет пирогами — я научилась печь, как бабушка. Не сразу, но получилось. Тесто слушается, если с душой.
Вчера приезжали гости из города — старые друзья, те, кто не отвернулся, когда я сказала, что переезжаю в деревню. Сидели на веранде, пили чай с мятой, смеялись. Оля сказала: «Ань, ты светишься вся. Прям красавица стала». А я и правда светилась. Потому что нашла свое место.
Зимой планирую утеплить дом и провести нормальный интернет. Весной — заняться садом. А вообще — планов много. Жить, например. Просто жить и радоваться.
Бабушка говорила: «Счастье — оно не в деньгах, Аня. И не в городе большом. Счастье — это когда утром просыпаешься и знаешь, зачем». Я тогда не понимала. Думала, бабушка старая, ничего в жизни не видела, кроме своей Грибовки.
А теперь понимаю.
Я приехала за наследством и нашла клад. Не в бабушкином сундуке — в себе. И это, наверное, и есть тот самый счастливый конец.
Хотя какой это конец? Это только начало.
**********************************
P.S.
Сегодня утром нашла в почтовом ящике письмо. Без марки, просто в конверте. От тети Зины. Она написала дрожащим старческим почерком:
«Анечка, ты это... спасибо тебе. Ожил дом-то. И мы все ожили. Приходи вечером чай пить. Я варенье новое сварила, клубничное. Твоя Зинаида».
Я улыбнулась и пошла собираться. Варенье, чай, разговоры до темноты.
Как в детстве.
Как дома.
************************************
Вопрос к читателям:
Было ли у вас такое, что вы возвращались в место из детства и находили там не просто старые вещи, а самого себя? И есть ли у вас такое место, куда хочется вернуться?
Делитесь историями в комментариях. Самые теплые обязательно залетят в сердечки.