1952 год рождения, женский пол, в анамнезе – сердце. Такие вызовы давно стали рутиной, приевшейся настолько, что воспринимаешь их как неизбежное зло, вроде утренней пробки или сломанного лифта. Десятый год на «Скорой» приучил к подобным пациенткам. Тем более, анамнез этого сердца известен всей подстанции – затянувшийся климакс, маниакальная любовь к бензодиазепинам и редкие, словно бабочки, монотопные экстрасистолы, которые дама умудрялась трактовать как предвестники скорой кончины, требуя немедленной госпитализации и консилиума светил.
Поднимаюсь по лестнице, чувствуя, как затхлый воздух подъезда обволакивает меня, словно липкая паутина. На этаже стойкий запах кошачьей мочи смешивается с тяжелым духом старости и запустения. Неопрятная квартира встречает еще более удушающим коктейлем ароматов – прогорклое масло, прокисший суп, дешевый стиральный порошок и какая-то неуловимая нота застарелой болезни.
Худощавая женщина вытянулась под серым, словно наволочка, одеялом. Лицо заострилось, кожа приобрела землистый оттенок, а в глазах застыло выражение мученичества, будто ей только что под носом щедро плеснули скипидаром. Вокруг рта залегли глубокие морщины, свидетельствующие о многолетней привычке к недовольству и брюзжанию. Пальцы судорожно сжимали край одеяла, выдавая скрытое напряжение.
– Вы какой именно врач? – в голосе сквозило подозрение и плохо скрытое раздражение.
– Я не врач, – не стал обманывать я. Зачем плодить лишние иллюзии? – Я фельдшер.
– Фельдшер?! – это прозвучало как оскорбление, как плевок в душу. В интонации слышалось презрение и разочарование. На миг я устыдился своего звания, почувствовал себя неполноценным, словно самозванцем, вторгшимся в чужую, недосягаемую обитель врачебного искусства. – Тогда какое право вы вообще имеете меня осматривать?
Пожимаю плечами, стараясь сохранить невозмутимый вид. В конце концов, не впервой.
– Дипломом государственного образца и многолетней работой данное. А что?
– Вы знаете, что у меня очень серьезное кардиологическое заболевание?! Вам слово "экстрасистолы" что-то говорит? Какую помощь вы мне можете оказать? Вы даже давление мне не померили!
– Да я, вообще-то, только вошел… – пытаюсь оправдаться, но меня тут же обрывают.
– Что это за безобразие такое? У вас там что, издеваются надо мной? Мне нужна кардиологическая бригада!
– А ее уже год как нет, – с невозмутимым спокойствием сообщаю я, радуя онемевшую от такой наглости больную подробностями реформы здравоохранения. – Расформировали. Оптимизировали, так сказать.
– Тогда почему мне не прислали врача?
– А где их взять? – риторически вопрошаю я, обводя взглядом убогую обстановку. – Думаете, на "Скорую" толпы ломятся? Зарплата маленькая, ответственность огромная, пациенты – как правило, не сахар. Вот и бегут врачи кто куда. Кто в частные клиники, кто вообще из профессии.
Дальше пошел долгий, бессмысленный разговор ни о чем, который, как и следовало ожидать, закончился ничем. Измерение давления, кардиограмма, укол феназепама в мягкое место и долгие, невнятные угрозы нашей службе за подобную «неорганизованность». Женщина продолжала возмущаться, проклиная систему здравоохранения и требуя немедленного приезда «настоящего» врача, способного оценить всю серьезность ее «уникального» случая.
Поразительно, честное слово. Откуда же взяться врачам? Тем паче – профильным специалистам, готовым, свесив язык, кинуться кивать в пять утра всем вашим капризам и по поводу каждого чиха устраивать консилиум? Они бегут из медицины, и со «Скорой» – в частности. Спасаются бегством от неблагодарности, хамства, нищенской зарплаты и невыносимого морального давления.
Возьмите пример дикого Запада – там считается порочной практика доставки врача к пациенту. Врач – это как шаман, первый после Бога, его голова должна быть забита лишь новыми методиками диагностики и терапии, новейшими разработками и схемами применения новейших же лекарственных средств, глубоким анализом каждого отдельного заболевания у каждого отдельно взятого больного. Он должен быть сосредоточен на научных исследованиях, на повышении своей квалификации, на обмене опытом с коллегами. Но уж никак не должен этот человек, к интеллекту и умственному труду которого предъявляются такие высокие требования, бегать по пятым этажам, таскать носилки, выковыривать бомжей из канав и консультировать истеричек с вечно больными «сердцами» и «головами». Высокий умственный труд предполагает отсутствие низменного труда физического. Это аксиома.
Говорят, в Древнем Китае врач одной пальпацией пульса занимался несколько часов, вникая в нюансы его наполнения, напряжения, ритма, частоты… Он искал в этих тончайших колебаниях отражение состояния всего организма, постигая тайны жизни и смерти. Откуда же вы возьмете специалиста, который то же самое вам предоставит, вкалывая при сем, как ишак на плантации? А если еще врач гораздо сильнее, чем вашим здоровьем, озабочен мыслями, где бы перезанять, чтобы переотдать, чтобы не протянуть ноги… Как можно требовать от человека сосредоточенности и профессионализма, когда он вынужден думать о хлебе насущном?
Вы не сберегли поколение хороших врачей, люди. Вам его подарило время, как компенсацию за ошибки социалистического прошлого, одно из немногого ценного, что вы могли иметь даром. Вместо того чтобы ценить и лелеять этот дар, вы сгноили его – жалобами, кляузами, оскорблениями, недовольством, молчанием, равнодушием, ненавистью к тем, кто из последних сил, за нищенскую зарплату, имея огромные обязанности и не имея никаких прав, пытался бороться за ваше здоровье. Вы травили их, словно бездомных собак, выискивая малейшие ошибки и раздувая их до масштабов вселенской катастрофы.
А теперь это поколение, воспитанное в духе альтруизма, гуманизма и бессеребреничества, благополучно вымерло. Остались лишь крохи, жалкие осколки былого величия. Новые врачи уже не будут такими – они растут в другой эпохе, где в порядке вещей то, что человек человеку волк, что без денег нет работы, что если не ты – то тебя. Они циничны, прагматичны и расчетливы. И, как дети своей эпохи, они не смогут вести себя как то, уходящее во тьму поколение, которое вы добиваете. Они не станут жертвовать собой ради чужого здоровья, они не будут бесплатно работать по ночам, они не будут выслушивать ваши бесконечные жалобы и упреки. Они будут заботиться о себе, о своем благополучии, о своей карьере. И кто их может в этом упрекнуть?
Вы молчали, когда врачи жили на нищенскую зарплату. Вы делали вид, что так и должно быть, что они обязаны работать за копейки, потому что «давали клятву Гиппократа». Вы не замечали их усталых глаз, их изможденных лиц, их дрожащих рук. Вы думали, что они железные, что им ничего не нужно, что они должны быть счастливы от одной только возможности спасать ваши жизни.
Вы хором осуждали, когда врач, спасший тысячу, не спасал одного. Вы забывали о тех тысячах, которым он помог, вы помнили только об одном, которого он не смог спасти. Вы выносили ему приговор, вы клеймили его позором, вы лишали его права на ошибку. Вы забывали, что он тоже человек, что он тоже может ошибаться, что он тоже может уставать, что он тоже может болеть.
Вы доносили, когда врач, дошедший до нервного срыва, ругал вас за необоснованный вызов. Вы считали, что имеете право вызывать «Скорую» по любому поводу, даже если вам просто скучно или одиноко. Вы не задумывались о том, что в это время кому-то может действительно нужна экстренная помощь, что каждая минута может стоить человеку жизни. Вы думали только о себе, о своем комфорте, о своем праве на бесплатную медицинскую помощь.
Вы не обращали внимания, что люди, спасающие ваши жизни, живут без социальных льгот, без привилегий, без достойного уважения к своему труду. Вы считали, что они должны быть благодарны вам за то, что вы позволяете им работать на вас. Вы не понимали, что они тоже нуждаются в поддержке, в признании, в достойной оплате труда.
Вы предали врачей, люди. Вы предали тех, кто стоял на страже вашего здоровья, кто рисковал своей жизнью ради спасения ваших жизней. Вы оставили их один на один с проблемами, вы отвернулись от них в трудную минуту.
И теперь вы пожинаете плоды своего предательства.
Куда уходят врачи? Подальше от вас, верьте слову. В тихие кабинеты частных клиник, в уютные лаборатории, в далекие страны, где их ценят и уважают. Умирая в нищете, от инфарктов, инсультов и онкологии, забытые всеми спасенными и исцеленными, они уходят в лучший мир, где не будет таких, как вы. Где не будет равнодушия, злобы и неблагодарности. Где их труд будет по достоинству оценен, а их память – увековечена.
Я вышел из квартиры, чувствуя себя опустошенным и уставшим. Вонь подъезда показалась мне теперь даже приятной, по сравнению с той духотой, которая царила в душе этой несчастной женщины. Спускался по лестнице, думая о том, что, наверное, и сам скоро уйду. Куда? Пока не знаю. Но точно подальше отсюда. Подальше от этой безнадежности, от этой неблагодарности, от этого чувства, что ты никому не нужен. Туда, где можно будет просто жить и работать, не думая о том, что тебя в любой момент могут облить грязью, унизить и оскорбить. Туда, где можно будет просто дышать полной грудью и чувствовать себя человеком.
