В прихожей пахло дорогим одеколоном и мокрым зонтом. Артём поправлял перед зеркалом узел галстука, и его отражение — безупречное, в накрахмаленной сорочке — казалось ему самому верхом совершенства. Сегодня был важный вечер: юбилей начальника департамента, событие, где решались судьбы кабинетов и премий.
— Лена, ну долго ты ещё? — крикнул он, не оборачиваясь. — Мы же договорились выйти в шесть. Мишка уже в ботинках парится.
Елена вышла из комнаты, поправляя полы старого пальто. Она была красива той неброской, глубокой красотой, которую часто перестают замечать мужья через десять лет брака. Светлые волосы убраны в простой пучок, на лице — лишь капля пудры.
— Я готова, Тём. Просто замок на сапоге заело.
Артём скользнул по ней взглядом. В его глазах не было ни восхищения, ни даже привычного тепла. Только холодная оценка, как смотрят на предмет мебели, который перестал вписываться в новый интерьер.
— Пальто это... — он поморщился. — Ладно, в гардеробе всё равно сдашь. Главное, Мишку не испачкай.
Шестилетний Миша, точная копия отца, но с мамиными добрыми глазами, нетерпеливо подпрыгивал у двери. Он обожал такие выходы. Для него это было приключение: огромный зал, огни, музыка. Он не знал, что для отца он сегодня не сын, а «аксессуар» — живое доказательство того, что Артём Сергеевич — образцовый семьянин, надёжный человек, у которого «всё схвачено».
— Пап, а там будет мороженое с зонтиками? — спросил мальчик, хватая отца за руку.
— Будет, герой, всё будет, — Артём покровительственно потрепал его по щеке. — Ты сегодня мой главный помощник. Будешь сидеть рядом, вести себя как взрослый. Понял?
Миша гордо выпятил грудь. Лена хотела взять сына за другую руку, но Артём уже открыл дверь, буквально выталкивая мальчика в подъезд и оставляя жену позади, в тени тесного коридора.
До ресторана ехали молча. Артём что-то быстро печатал в телефоне, периодически раздражённо поглядывая на часы. Лена смотрела в окно на мелькающие огни города, и в груди у неё росло странное предчувствие. Она давно привыкла, что муж стесняется её компании среди своих «важных» коллег. Она — простая учительница начальных классов, он — «перспективный кадр». Но сегодня это чувство отчуждения было острым, как заноза.
Когда машина затормозила у залитого неоном входа в «Золотой фазан», Артём преобразился. На лице появилась та самая дежурная улыбка — радушная, уверенная, победительная.
— Так, — скомандовал он, когда они вышли на тротуар. — Лена, подожди секунду.
Он отвёл её в сторону, за колонну, так, чтобы их не было видно из панорамных окон ресторана.
— Лена, послушай. Там будут очень серьёзные люди. Жёны замов, международный отдел... Давай так: ты сейчас заведи Мишку, помоги ему раздеться, посади за наш стол — он в самом конце зала, у окна. А сама... посиди пока в холле. Или в кофейне на первом этаже.
Лена замерла. Холодный ветер хлестнул её по лицу, но внутри стало ещё холоднее.
— В смысле — «посиди в холле», Артём? Это же общий праздник. Мы же приглашены... семьёй.
— Приглашены, — отрезал он, и его голос стал колючим. — Но пойми ты, там дресс-код. У всех дам вечерние платья из последних коллекций. А ты? В этом своём сарафане из позапрошлого года? Ты меня просто позоришь, Лена. Не делай сцен. Я выведу Мишку через час, и мы уедем. Просто не хочу лишних вопросов от руководства, почему у моего зама жена выглядит как сельская библиотекарша.
Он сказал это так буднично, будто обсуждал прогноз погоды. Лена почувствовала, как к горлу подступил ком. Она не была «сельской библиотекаршей», на ней было чистое, элегантное платье, которое она сама сшила, вложив в него всю свою душу, чтобы соответствовать ему. Но для Артёма она была пятном на его идеальном резюме.
— Мам? — Миша, который всё это время стоял рядом, вдруг дёрнул её за край пальто. Его глаза были широко распахнуты. — Мама, почему папа говорит, что ты его позоришь?
Голос ребёнка, звонкий и чистый, разрезал гул улицы. Артём вздрогнул и испуганно оглянулся на двери ресторана, из которых как раз выходила группа нарядных людей.
— Тише ты! — шикнул он на сына. — Ничего я не говорил. Иди в зал, там уже дядя Игорь тебя ждёт.
Но Миша не двинулся с места. Он смотрел на мать, у которой в глазах задрожали слёзы, и на отца, который в этот момент показался ему чужим и злым дядей.
— Нет, ты сказал! — громче повторил Миша. — Ты сказал, что мама некрасивая для ресторана. Но мама — самая красивая! Почему ты её прогоняешь?
Артём покраснел. Его коллеги уже заметили заминку у входа. Один из них, тот самый Игорь, вальяжно направился к ним.
— Артём Сергеевич! Ну что вы в дверях застряли? О, и наследник здесь! Ведите же его скорее к столу, шеф как раз спрашивал про «молодую смену».
Артём, нацепив маску радушия, схватил Мишу за плечо.
— Да-да, Игорь, заходим! Лена, ты... ну, ты поняла. Миша, пошли!
Он буквально поволок сопротивляющегося ребёнка внутрь, оставив Елену стоять на ветру. Она смотрела на их удаляющиеся спины через стекло двери. Охранник в ливрее посмотрел на неё с жалостью, и это было последней каплей.
Елена развернулась, чтобы уйти. Она хотела просто исчезнуть, раствориться в темноте парка, лишь бы не чувствовать этой удушающей липкой обиды. Но что-то её остановило. Гордость? Нет. Страх за сына, который остался там, в логове фальшивых улыбок? Да.
Она вытерла слёзы, выпрямила спину и вошла в ресторан вслед за ними. Но не как гостья, а как мать, которая не позволит ломать душу своего ребёнка.
Ресторан «Золотой фазан» изнутри напоминал декорацию к историческому фильму о жизни аристократии, какой её представляют люди, внезапно разбогатевшие, но не успевшие обрести вкус. Тяжёлые бархатные портьеры цвета гнилой вишни, обилие позолоты на лепнине и огромные люстры, чей хрусталь подрагивал от низких частот живой музыки. В воздухе стоял густой аромат дорогих духов, запечённой утки и того особого, едва уловимого запаха власти, который так опьянял Артёма.
Елена стояла в дверях огромного зала, стараясь слиться с тенью массивной колонны. Она сняла пальто, оставшись в своём тёмно-синем платье из плотного шёлка. Оно было безупречным — лаконичным, с закрытым воротником и изящным рядом обтянутых тканью пуговиц на манжетах. Она шила его три недели, по ночам, когда Миша уже спал, а Артём задерживался «на совещаниях». Она представляла, как муж увидит её, как в его глазах снова вспыхнет тот огонёк гордости, который был там десять лет назад, когда они, два бедных студента, праздновали его первую премию в дешёвой пиццерии.
Но сегодня огонёк в его глазах был другим — холодным и расчётливым.
Артём уже сидел во главе одного из длинных столов, рядом с Виктором Степановичем — «Самим», как шепотом называли его в коридорах департамента. Виктор Степанович был человеком старой закалки, ценителем «традиционных устоев» и крепких тылов. Именно поэтому Артём так настойчиво тащил сюда сына.
— А вот и наш главный проект! — громогласно объявил Виктор Степанович, потрепав Мишу по плечу. — Весь в отца! Смена растёт. Ну, Артём Сергеевич, признавайся, как такого парня воспитал? В строгости или в ласке?
Артём расплылся в подобострастной улыбке, поправляя салфетку на коленях сына. Миша сидел зажатый, маленький среди огромных тарелок и тяжеловесных приборов. Его ноги в начищенных туфлях не доставали до пола и сиротливо болтались в воздухе. Он то и дело оглядывался на вход, ища глазами маму, но видел только бесконечные спины чужих, громко смеющихся людей.
— Главное, Виктор Степанович, — это пример, — елейным голосом отозвался Артём. — Ребёнок должен видеть успех. Он должен понимать, что за каждым достижением стоит дисциплина и... порядок в семье. У нас в этом плане всё чётко. Жена — мой надёжный тыл, она полностью посвятила себя дому, чтобы я мог отдавать все силы службе на благо общего дела.
Елена, стоявшая у колонны, почувствовала, как по коже пробежал мороз. «Надёжный тыл». «Посвятила себя дому». Как легко он стёр её личность, её работу в школе, её бесконечные тетради, которые она проверяла до рассвета, чтобы не обременять его бытом. Как легко он превратил её в невидимую тень, которую даже в зал запустить стыдно.
— А что же супруга ваша? — Виктор Степанович обвёл взглядом стол. — Почему не вижу? Негоже в такой вечер одной дома скучать. Я же просил — все с жёнами. Семья — это наш фундамент.
Артём на секунду замялся, его кадык дёрнулся. Он мельком глянул в сторону холла, где, как он надеялся, Елена послушно ждала его на диванчике для персонала.
— О, вы знаете, — Артём понизил голос до доверительного тона, — Леночка у меня человек очень скромный. Домашний. Она не любит шумных собраний, светской суеты... Ей гораздо уютнее в тишине. Сама настояла, чтобы мы с Мишей вдвоём пришли. «Мужской выход», так сказать.
— Золотая женщина! — восхитился кто-то из коллег. — В наше время такая скромность — редкость.
Миша слушал это, и его маленькое личико постепенно менялось. Он смотрел на отца, и в его детской голове не укладывалось: почему папа врёт? Ведь мама хотела пойти. Она плакала в машине, когда он не видел — но Миша видел, он всегда видел, когда маме больно. Она так красиво расчёсывала волосы перед зеркалом, она ждала этого вечера. И папа только что сам, там, на улице, сказал страшное слово «позоришь».
Официанты разнесли горячее. Музыка стихла, наступил момент главных тостов. Виктор Степанович поднялся, держа в руке тяжёлый бокал с янтарной жидкостью.
— Друзья! Коллеги! — его голос разнёсся по залу, заставляя замолчать даже самых весёлых гостей. — Глядя на Артёма и его замечательного сына, я радуюсь. В нашем департаменте работают люди, для которых слово «честь» и «семья» — не пустой звук. Мы не просто чиновники, мы — опора государства. И опора эта начинается с малого — с того, как мы относимся к своим близким. За Артёма Сергеевича! За его идеальный дом, за его верную супругу, которая сегодня, хоть и не с нами, но незримо поддерживает нашего героя!
За столом раздался одобрительный гул, послышался звон хрусталя. Артём стоял, сияя от счастья. Это был его триумф. Завтра приказ о назначении его замом будет подписан — он видел это по глазам начальника.
И в этот момент, когда тишина после тоста была особенно торжественной, Миша вдруг соскользнул со своего высокого стула. Его маленькая фигурка в чёрном жилете выглядела очень решительно.
— Папа, — громко сказал он.
Артём, не теряя улыбки, наклонился к сыну:
— Тише, Миш, садись. Сейчас будем торт есть.
— Нет, папа, — Миша не унимался. Ребёнок не умел говорить вполголоса, когда его переполняла обида за самого дорогого человека. — Почему ты сказал дедушке, что мама не хотела идти? Ты же сам ей запретил!
По залу пронёсся легкий шепоток, похожий на шелест сухой травы перед бурей. Виктор Степанович нахмурился, не опуская бокала.
— Миша, не болтай глупостей, — Артём попытался взять сына за руку, но мальчик вырвался и отступил на шаг, оказавшись в самом центре свободного пространства между столами.
— Я не болтаю! — Миша уже почти кричал, и его голос, чистый и звонкий, долетал до самых дальних уголков ресторана. — Мама стоит там, за столбом! Она плачет! Ты сказал ей, что она тебя позорит, потому что у неё платье старое! А ты — обманщик!
Тишина, воцарившаяся в зале, стала почти физически ощутимой. Она была такой плотной, что казалось, её можно резать ножом. Официант с подносом замер, боясь шелохнуться. Коллеги Артёма, которые только что льстиво улыбались, теперь смотрели в свои тарелки с внезапным интересом.
Артём стоял багровый, его лицо исказилось от ярости и стыда. Маска «идеального семьянина» не просто треснула — она разлетелась вдребезги, обнажив некрасивое, мелкое нутро.
— Мама не позорит тебя! — продолжал Миша, и в его глазах стояли слёзы гнева. — Она самая добрая! Она мне книжки читает, когда ты на работе кричишь на всех по телефону! Она красивая! А ты... ты плохой, раз так говоришь про маму!
Виктор Степанович медленно поставил бокал на стол. Хрусталь звякнул о мраморную столешницу, и этот звук был подобен выстрелу. Он перевёл взгляд с пунцового Артёма на вход в зал.
Там, уже не скрываясь, стояла Елена. Она медленно вышла из-за колонны. Свет люстр упал на её лицо — бледное, но исполненное такого достоинства, которого не было ни у одной из присутствующих дам в бриллиантах. Её синее платье сидело идеально, подчёркивая хрупкую фигуру. Она не выглядела «сельской библиотекаршей». Она выглядела как королева, которую предали в её собственном дворце.
— Миша, иди ко мне, — тихо, но отчетливо произнесла она.
Мальчик бросился к ней через весь зал, топоча сандалиями по дорогому паркету. Он уткнулся лицом в её колени, и Елена положила руку ему на голову, защищая от сотен любопытных и осуждающих взглядов.
Артём попытался сделать шаг вперёд, его голос дрожал:
— Лена... это недоразумение... Ребёнок просто перепутал, он... он не так понял...
— Он всё правильно понял, Артём, — отрезала Елена. Она смотрела прямо на мужа, и в этом взгляде больше не было любви. Только бесконечная, выжженная пустыня разочарования. — Ты действительно считаешь, что я тебя позорю. Но сегодня я поняла одно: это не я позорю тебя. Это ты позоришь нас. Нашу семью, нашу историю. И самое страшное — ты позоришь себя перед собственным сыном.
Виктор Степанович, молчавший до этого, вдруг поднялся. Он был человеком жестким, но не выносил лжи. Особенно такой — мелкой, трусливой лжи за счёт женщины.
— Артём Сергеевич, — голос начальника был холоднее льда в ведерке для шампанского. — Я думаю, вам стоит проводить супругу домой. И завтрашнее совещание... я справлюсь без вас. Нам нужно серьёзно пересмотреть некоторые кадровые вопросы. Оказывается, я совсем не знаю людей, с которыми работаю.
Артём открыл рот, чтобы что-то возразить, оправдаться, вернуть ускользающий успех, ради которого он так долго лебезил и лгал. Но слова застряли в горле. Он оглянулся: коллеги, ещё пять минут назад искавшие его расположения, теперь смотрели на него с брезгливостью. Даже его «друг» Игорь демонстративно отвернулся, обсуждая что-то с соседом.
Елена крепко взяла Мишу за руку.
— Пойдём, сынок. Нам здесь не место.
Они развернулись и пошли к выходу. За спиной у них остался фальшивый блеск «Золотого фазана», рухнувшая карьера Артёма и тяжелая, душная ложь. Впереди была холодная ночь, неизвестность и, впервые за долгие годы, абсолютная, звенящая свобода.
Ночной город проносился мимо окон такси размытыми неоновыми полосами. В салоне пахло дешёвым освежителем с ароматом хвои, и этот резкий запах казался Елене честнее и приятнее, чем тонкий флёр селективного парфюма, оставшийся в зале ресторана. Миша, утомлённый эмоциональным взрывом, прижался к её боку и тихо сопел. Его маленькая ладошка всё ещё крепко сжимала пальцы матери, словно он боялся, что если отпустит, она исчезнет, растворится в этой темноте.
Елена смотрела в окно, но не видела улиц. Перед её глазами, как в замедленной съёмке, прокручивались последние десять лет. Она вспоминала их первую съёмную квартиру, где на кухне свистел старый чайник, а на столе всегда лежали горы её тетрадок и его чертежей. Тогда Артём был другим. Или ей просто хотелось так думать? Был ли он когда-то тем человеком, который ценил её борщ не за то, что он «соответствует статусу хозяйки», а за то, что она готовила его с любовью?
Она вспомнила, как радовалась его первому повышению. Тогда они купили ту самую синюю ткань, из которой сегодня было сшито её платье. Она берегла её, откладывала на «особый случай», считая каждую копейку, чтобы хватило на качественную подкладку и шёлковые нитки. Этот «особый случай» наступил сегодня — и стал днём похорон её брака.
— Мам, — тихо позвал Миша, не открывая глаз. — Мы едем домой?
Елена вздрогнула. Слово «домой» отозвалось в сердце тупой болью. Их трёхкомнатная квартира в элитном районе, обставленная по последнему слову дизайнерской моды, с холодными серыми стенами и стерильной чистотой, никогда не казалась ей настоящим домом. Это был выставочный зал, где Артём демонстрировал свои достижения.
— Мы заедем за вещами, малыш, — ответила она, погладив его по волосам. — А потом поедем к бабушке Вере. Ты же соскучился по её пирогам?
— Очень, — выдохнул мальчик. — А папа? Он тоже приедет?
Елена замолчала. Она не хотела лгать, но и не знала, как объяснить шестилетнему ребёнку, что их мир только что разлетелся на тысячи острых осколков.
— Папе сейчас нужно побыть одному, Мишенька. Ему нужно... подумать.
Такси остановилось у их подъезда. Елена быстро поднялась в квартиру, стараясь не смотреть по сторонам. Она боялась, что если сейчас начнёт рассматривать семейные фотографии на стенах, её решимость даст трещину. Она действовала механически: достала из шкафа старый чемодан, который они брали в их единственный совместный отпуск в Крым, когда Артём ещё не считал такой отдых «нищебродским».
Она бросала в чемодан самое необходимое: смену белья, Мишины любимые книжки, его тёплый свитер, свои рабочие тетради. Она не взяла ни одного украшения, подаренного мужем «для выходов». Ни одной дорогой сумки, купленной им, чтобы она «не позорила его в театре».
Дверь хлопнула. Елена замерла. Сердце забилось где-то в горле. Артём вернулся раньше, чем она ожидала.
Он вошёл в комнату, даже не сняв пальто. Его лицо, ещё недавно багровое от гнева, теперь было бледным и каким-то обмякшим. Галстук висел на шее, как удавка, узел был развязан. От него пахло дорогим коньяком и поражением.
— Собираешься? — хрипло спросил он, прислонившись к дверному косяку.
Елена не обернулась. Она продолжала аккуратно складывать Мишины футболки.
— Да. Мы уезжаем к маме.
Артём издал короткий, злой смешок.
— К маме... В её двухкомнатную хрущёвку? С тараканами и протекающим краном? Ты в своём уме, Лена? Ты хоть понимаешь, что ты сегодня натворила?
Он сделал шаг в комнату, и его голос начал набирать силу, становясь тем самым стальным инструментом давления, который он годами оттачивал на подчинённых.
— Ты разрушила всё! Виктор Степанович ясно дал понять, что карьеры мне больше не видать. Ты выставила меня посмешищем перед всем департаментом! Твой сын... ты научила его ненавидеть отца! Ты настроила его против меня!
Елена медленно выпрямилась и повернулась к нему. В её взгляде не было страха. Была только бесконечная, ледяная усталость.
— Никто не настраивал Мишу, Артём. Дети — это зеркала. Они не видят твоих должностей и регалий. Они видят правду. Он услышал то, что ты сказал мне у входа. Он почувствовал, как ты меня оттолкнул. И он защитил меня. То, что ты называешь «разрушенной карьерой», — это всего лишь результат твоей собственной низости. Нельзя строить успех на унижении тех, кто тебя любит.
— Любит? — Артём сорвался на крик. — Ты называешь это любовью? Устроить такой цирк? Ты должна была молча уйти, если тебе так приспичило обидеться! Ты должна была сохранить лицо семьи!
— Какой семьи, Артём? — тихо спросила она. — Той, где жену прячут в холле, как старую тряпку? Где ребёнка используют как реквизит для фотоотчёта об идеальной жизни? У нас давно нет семьи. Есть только твой «проект», в который я перестала вписываться.
Артём подошёл вплотную. В его глазах вспыхнула яростная искорка.
— Ты никуда не пойдёшь. Ты останешься здесь. Ты завтра же поедешь со мной к Виктору Степановичу, извинишься, скажешь, что у тебя был нервный срыв, что ты всё придумала...
Елена посмотрела на его руку, сжавшую её предплечье. Она не вскрикнула, не попыталась вырваться. Она просто посмотрела ему прямо в глаза — и Артём вдруг увидел в них не привычную покорную Леночку, а чужую, сильную женщину, которую он никогда не знал.
— Отпусти, — сказала она так спокойно, что ему стало не по себе. — Если ты сейчас не уберёшь руку, я вызову полицию. И тогда твоя карьера закончится не просто «кадровым вопросом», а настоящим скандалом. Ты этого хочешь?
Артём разжал пальцы, будто обжёгся. Его лицо исказилось в презрительной гримасе.
— Да кому ты нужна... Иди. Мотайся по своим школам, проверяй тетрадки за копейки. Через неделю приползёшь обратно, когда поймёшь, что на твою зарплату даже Мише кроссовки нормальные не купишь. Ты — никто, Лена. Без меня ты просто серая мышь.
— Может быть, — согласилась она, застёгивая чемодан. — Но я буду свободной мышью. А ты останешься в своём золотом фазане, только вот крылья у тебя подрезаны. Ты сам их себе обрезал, Артём. Своей ложью.
Она взяла чемодан в одну руку, а другой подхватила сонного Мишу, который всё это время стоял в коридоре, прижавшись к стене и зажмурив глаза.
Когда они выходили из квартиры, Артём не пытался их остановить. Он стоял посреди своей безупречной гостиной, среди дорогой итальянской мебели, и выглядел на удивление маленьким и жалким.
На улице шёл мелкий, холодный дождь. Елена вдохнула полной грудью. Воздух был чистым. Она знала, что впереди — тяжёлые разговоры с мамой, поиски подработки, судебные тяжбы по разводу и, возможно, долгие месяцы безденежья. Но когда она усаживала Мишу в вызванную машину, она вдруг почувствовала, как с её плеч свалилась огромная, многотонная плита.
— Мам, а бабушка Вера правда испечёт пироги? — спросил Миша, устраиваясь на заднем сиденье.
— Правда, родной. С капустой и с яблоками. Как ты любишь.
— И мы больше не будем ходить в те некрасивые золотые дома? — мальчик внимательно посмотрел на неё.
Елена улыбнулась — впервые за этот долгий, бесконечный вечер.
— Нет, Миш. Мы будем ходить только туда, где нам действительно рады. Где нас не нужно прятать.
Машина тронулась. В зеркале заднего вида Елена увидела окна их квартиры на двенадцатом этаже. Там горел свет, но это был свет в пустом, мёртвом помещении.
Она открыла сумочку и достала мобильный телефон. Там было десять пропущенных от Артёма и одно сообщение от неизвестного номера. Елена открыла его.
«Елена Николаевна, это Виктор Степанович. Я взял ваш номер в отделе кадров. Простите за сегодняшний инцидент. У вас удивительный сын. И вы... вы настоящая женщина. Если вам когда-нибудь понадобится помощь — не как жене сотрудника, а как человеку — мой номер у вас есть. С уважением».
Елена закрыла сообщение и выключила телефон. Она не собиралась звонить «Самиму». Ей не нужны были покровители. Она поняла, что у неё есть самое главное — честность перед самой собой и любовь сына, которая оказалась сильнее любой карьеры и любого золота.
Впереди был дом её матери — старый, с деревянными рамами, которые подрагивали от ветра, с запахом ванили и старых книг. Там её ждало детство, тепло и начало новой, трудной, но наконец-то её собственной жизни.
