Глава 3
Степан вернулся в зимовье, когда уже стемнело. Растопил печь, поставил чайник, но пить не мог. Сидел на нарах, смотрел на огонь, и в голове медленно, как проступает фотография в проявителе, вырисовывался план.
Он знал эту тайгу. Каждый распадок, каждый ключ, каждую звериную тропу. А они — чужие. Они на снегоходах, значит, пойдут по насту, по открытым местам, где можно разогнаться. Только далеко ли они уедут?
Степан снял со стены карабин. Тот самый, с которым на фронте ходил, потом медведей брал. Потемневший приклад, потёртое цевьё, но затвор ходит мягко, ствол чистый.
Перебрал патроны. Десятка полтора. Хватит.
И отдельно — берестяная коробочка с самодельными патронами, усиленными, для крупного зверя. Он такие сам снаряжал, пороху не жалел. Если уж стрелять — чтоб насмерть.
Всю ночь не спал. Курил одну цигарку за другой, хотя врачи запретили. Смотрел на иконы в красном углу, шевелил губами.
Под утро вышел на крыльцо. Тайга стояла белая, тихая, застывшая. Звёзды ещё не погасли, но на востоке уже золотилась полоска зари.
Степан надел лыжи — старые, широкие, камусные. Подбитые шкурой с лосиных ног, они не давали скользить назад при подъёме. Закинул рюкзак, повесил карабин через плечо. Перекрестился на избушку, на остывшую печь, на пустое место у двери, где всегда лежала Дамка.
— Прощай, доченька, — сказал тихо. — Я скоро.
И шагнул в тайгу.
След снегоходов читался легко: широкая накатанная полоса, примёрзший наст, сломанные ветки. Они шли не таясь, уверенные в своей безнаказанности. Степан шёл по следу, как по нитке, не сбавляя шага.
К полудню он понял, куда они направляются. К старой геологической вышке, брошенной ещё в семидесятые. Там есть изба, печка, солярка в бочках. Место удобно для ночлега. Удобно и для засады.
Он ускорился. Ноги гудели, спина ныла, но старик гнал себя вперёд.
К вечеру он их нагнал.
Вышка стояла на поляне, чёрная, ржавая, с обломанной стрелой. Рядом — костёр и снегоходы. Мужики сидели у огня, жрали тушёнку прямо из банок, ржали, травили байки. Рыжий, главный, разливал из фляжки.
Степан залёг за валуном в сотне метров. Наблюдал, ждал, считал. Четверо. Двое у костра, двое в избе. Карабины прислонены к стене, под рукой, но пьяные — не вояки.
Терпение. Тайга научила терпению.
Он ждал, пока костёр прогорит до углей, пока голоса стихнут, сменясь пьяным храпом. Луна поднялась над сопками, заливая поляну мертвенным светом. Самое время.
Степан пополз. Медленно, по-пластунски, замирая после каждого движения. Снег скрипел, но ветер шумел в верхушках кедров — заглушал.
Первым делом — оружие. Подкрался к двери избы, рядом с которой стояли карабины. Взял их и отнёс в сторону, спрятал в кустах.
Потом — снегоходы. Подобрался, перерезал ремни, снял свечи зажигания. Теперь не уйдут.
Всё. Теперь можно и поговорить.
Степан встал в полный рост перед палаткой. В руках — его старенький карабин. Голос — негромкий, но в морозном воздухе прозвучал как выстрел:
— Выходи, рыжий. Разговор есть.
В палатке завозились, заматерились. Вылез рыжий — босой, в кальсонах, злой как чёрт. Увидел старика с ружьём — остолбенел.
— Ты... ты охренел, дед?
— Я не дед, а Степан Иванович. За собаку ответишь.
Рыжий дёрнулся туда, где должно было быть его ружьё, — и не нашёл. Заметался глазами.
— Где стволы?
— Нету стволов, — спокойно ответил старик. — И снегоходов тоже нету. Вы тут пешком теперь, звери.
Из палатки повылазили остальные — перепуганные, трясущиеся, кто в спальнике, кто босиком по снегу.
— Слушайте сюда, — Степан обвёл их стволом, медленно, не спеша. — До посёлка отсюда двое суток пешком. По морозу, по снегу, без жратвы, без оружия. Если выживете — ваше счастье. А если нет — тайга примет.
Рыжий дёрнулся было, но старик продолжал:
— Соболей выпустите. Живо.
Браконьеры заметались, открыли клетку. Чёрные тени метнулись в тайгу — свободные.
— А теперь — пошли. Вон туда, в распадок. Там старая зимовка. Доживёте до утра, а там как хотите. Но запомните: если хоть раз ещё увижу в этих краях — убью. Без разговоров, без предупреждений. Просто убью, и тайга не выдаст. Поняли?
Рыжий кивнул. Зубы стучали не то от холода, не то от страха.
— А теперь — бегом. Считаю до трёх. Раз...
Браконьеры рванули в темноту, проваливаясь в снег, матерясь, падая. Степан смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом распадка. Потом опустил карабин, выдохнул.
Тишина. Только ветер шумит в кедрах.
Он постоял ещё немного, глядя на звёзды. Потом развернулся и пошёл обратно.
Назад шёл долго. Ноги не слушались, силы кончились, но он шёл. Надо было успеть к рассвету, надо было вернуться туда, где на снегу осталась лежать Дамка.
Вернулся, когда уже светало. Нашёл то место по следам, по кровавому пятну, по смятой шкуре. Она лежала там же, где упала, — замёрзшая, твёрдая, но для него всё ещё живая.
Степан разгрёб снег, выкопал яму. Положил Дамку на дно, расправил лапы, закрыл глаза. Помолчал.
— Спи, доченька, — сказал наконец. — Я за тебя рассчитался. Тайга их не простит. А мы с тобой ещё встретимся. Там, где всегда лето, где кедры зелёные и соболя непуганые.
Засыпал яму снегом, утрамбовал. Сверху положил камень, большой, плоский, чтоб не потревожил никто.
И пошёл к избушке.
В избе растопил печь, сел на нары. Смотрел на огонь, слушал, как потрескивают дрова. На душе было тяжело, но чисто.
За окном светало. Тайга просыпалась, розовела, дышала паром. Где-то далеко закричала кедровка, ей отозвалась другая. Жизнь продолжалась.
Степан вздохнул, перекрестился на иконы и вышел на крыльцо встречать новый день.