— Мия, ты хоть скажи им, что дача — это тоже имущество, — Лера Нечаева говорила быстро, прямо на ходу, пока они шли по коридору офиса. — Нормальная же дача, не шалаш.
— Лера, это не поможет.
— А что поможет?
Мия остановилась у своего стола, положила папку с документами и посмотрела на подругу.
— Ничего. Просто время.
Лера хотела что-то возразить, но промолчала. Она видела Мию три дня назад — сразу после того визита к свекрови — и помнила, с каким лицом та вошла в офис утром. Не заплаканным. Хуже — спокойным. Таким, каким бывает лицо человека, который уже всё для себя решил, только ещё не вслух.
А три дня назад был день рождения Евгении Платоновны Сказовой.
Мия готовилась к нему без особого волнения — она вообще не была человеком, которого легко выбить из колеи. Двадцать шесть лет, полгода замужем, работа в отделе закупок торгового холдинга, съёмная квартира на севере города и дача в дачном посёлке, доставшаяся от бабушки. Не богато, но и не катастрофа. Жить можно.
Подарок она выбирала сама — красивый органайзер для бумаг, строгий, дорогой на вид, но в пределах разумного. Костя одобрил. «Маме понравится, она любит порядок». Мия кивнула и завернула коробку в плотную бумагу.
Квартира Сказовых была на третьем этаже старой пятиэтажки в центре. Просторная, обжитая, с высокими потолками и запахом чего-то домашнего из кухни. Евгения Платоновна открыла дверь в тёмно-синем платье, с аккуратно уложенными волосами. Выглядела хорошо — шестьдесят один год, но держалась прямо.
— Проходите, — сказала она и отступила в сторону.
Не «заходите, как хорошо», не «наконец-то». Просто «проходите».
Мия сняла пальто, улыбнулась, протянула подарок. Евгения Платоновна взяла коробку, поблагодарила коротко и поставила её на полку в прихожей — не открывая.
За столом уже сидела Тамара Ренская — соседка с той же лестничной клетки, вдова лет шестидесяти пяти, с живыми внимательными глазами и манерой говорить, будто она просто размышляет вслух, хотя на самом деле каждая её фраза была точно прицелена.
Павел Сказов — отец Кости — расставлял тарелки. Невысокий, молчаливый, с привычкой смотреть чуть в сторону от того человека, с которым разговаривал. За весь вечер он скажет от силы десять фраз, но Мия давно заметила: он всё слышит.
Сели. Налили. Тамара Ренская первая взяла слово — как всегда.
— Ну, Евгения, рассказывай. Молодые как устроились? Всё снимают?
Евгения Платоновна посмотрела на Мию и Костю с тем выражением, которое Мия уже успела выучить наизусть. Не злость. Скорее усталое разочарование. Как у человека, которому досталась не та вещь, которую он заказывал, и он смирился, но не забыл.
— Снимают, — сказала свекровь.
— А своего нет ничего? — продолжала Тамара, накалывая на вилку кусок. — У молодых сейчас так сложно.
— У Мии дача есть, — сказал Костя. Ровно, без вызова. — В посёлке за городом. От бабушки досталась.
Тамара кивнула с видом человека, который услышал про найденный пятак.
— Дачка. Ну это хорошо, летом хоть есть куда выехать.
Евгения Платоновна поставила бокал.
— Дачка в посёлке — это, конечно, хорошо. Только молодой семье нужно что-то серьёзнее. Квартира, хотя бы небольшая. Опора какая-то.
Мия смотрела в тарелку. Улыбаться она не перестала — просто улыбка стала чуть плотнее.
— Мы работаем, — сказала она спокойно.
— Все работают, — отозвалась Евгения Платоновна.
Разговор перешёл на другое. Тамара спросила про племянника Евгении, Костя рассказал что-то про работу, Павел Сказов один раз сказал «да» и два раза «понятно». Вечер катился своим чередом.
Но в конце, уже в прихожей, когда Мия застёгивала пальто, а Костя ещё разговаривал с отцом в комнате, Евгения Платоновна стояла рядом с Тамарой и говорила — вполголоса, но не шёпотом.
— Ну и невестка нам досталась, ни жилья, ни денег! Перекати-поле.
Тамара негромко хмыкнула в знак согласия.
Мия застегнула последнюю пуговицу. Выпрямилась.
— Я готова, — сказала она, когда Костя вышел из комнаты.
Они попрощались. Мия пожала руку Тамаре, кивнула Евгении Платоновне. Вышла на лестничную клетку. Дверь за ними закрылась.
Костя взял её за руку уже на улице.
— Ты слышала.
— Да.
Он молчал несколько секунд.
— Мия, я...
— Не надо, — перебила она. Без злости. — Я в порядке.
Он не поверил. Но спорить не стал.
***
Следующие месяцы Мия вела себя так, как умела вести себя в сложных ситуациях, — ровно. Она продолжала ездить на семейные события. Дни рождения, праздники, редкие воскресные встречи. Приходила, здоровалась, помогала накрывать на стол, если просили, и не рассказывала о себе ничего сверх того, о чём спрашивали напрямую.
Евгения Платоновна не была грубой женщиной. Она работала старшим специалистом в городском отделе статистики, читала серьёзные книги и гордилась тем, что никогда не повышает голос. Её стрелы всегда летели по другой траектории — не прямо, а чуть вбок.
— Подруга Кости женился в прошлом году, — говорила она однажды, когда они сидели на кухне и ждали, пока Костя выйдет из душа. — Взяли ипотеку, въехали в свою квартиру. Молодцы ребята.
Мия взяла яблоко с вазы.
— Хорошо для них.
— Да. Приятно, когда люди на ноги встают.
Пауза.
— Вы с Костей не думаете об ипотеке?
— Думаем, — сказала Мия.
— Ну и правильно. Тянуть незачем.
Мия откусила яблоко. Ничего не добавила.
Евгения Платоновна смотрела на неё с выражением, которое можно было прочитать по-разному. Не враждебность. Скорее что-то похожее на недоумение — вот девочка, вроде вежливая, вроде не грубит, а не открывается. Не жалуется, не советуется, не ищет расположения. Как будто ей не нужно.
Это раздражало Евгению Платоновну, хотя она бы никогда так не сказала.
Тамара Ренская подливала масла при каждом удобном случае — и это тоже не было грубостью. Просто у Тамары была такая манера общения: она всегда знала что-то про всех, и это знание надо было куда-то девать.
— Евгения, говорят, в посёлке, где у твоей невестки дача, дороги наконец делать начали, — сказала она однажды в лифте. — Там, говорят, земля уже совсем другие деньги стоит.
Евгения Платоновна посмотрела на неё.
— Да?
— Ну. Место-то хорошее оказалось. Там ещё лес рядом. Тихо.
Разговор закончился. Лифт открылся. Но что-то в этих словах осело в голове Евгении Платоновны — и она об этом не забыла.
Костя говорил матери — спокойно, без скандала, но твёрдо.
— Мама, не надо так.
— Как — так? Я просто интересуюсь.
— Ты не просто интересуешься.
Евгения Платоновна смотрела на сына с обидой.
— Костя, я желаю тебе добра. Я хочу, чтобы вы жили нормально.
— Мы живём нормально.
— На съёмном?
— Многие живут на съёмном. Это не приговор.
Евгения Платоновна замолкала. Но ненадолго.
Павел Сказов в этих разговорах не участвовал. Он сидел в своём кресле, смотрел телевизор или читал газету, иногда вставал, чтобы выйти на балкон. Один раз, когда Костя уже ушёл и Евгения Платоновна что-то говорила вслух — про то, что она же не со зла, что просто хочет, чтобы дети устроились — Павел сказал, не поднимая глаз:
— Ты слишком много говоришь, Женя.
Она посмотрела на него. Он не добавил ничего.
Она не ответила. Но за ужином была тише обычного.
Лера Нечаева видела всё это с другой стороны — через Мию. А точнее, через то, чего Мия не говорила.
Они работали в одном холдинге — Мия в закупках, Лера в отделе документооборота. Виделись каждый день. И Лера давно научилась читать Мию не по словам, а по паузам.
После каждого визита к Сказовым Мия была немного другой. Не расстроенной. Скорее — плотнее закрытой. Как будто что-то внутри неё сжималось чуть сильнее, и разжималось потом только через день-два.
— Ты могла бы просто не ездить, — сказала Лера однажды.
— Нет.
— Почему?
Мия подумала.
— Потому что тогда она будет права.
Лера помолчала.
— В каком смысле?
— В том смысле, что я — никто. Что меня можно не замечать.
— Ты замечаешь себя сама. Тебе не нужно её одобрение.
— Я знаю, — сказала Мия. — Но это не значит, что я должна убегать.
На работе всё складывалось иначе. Нина Андреевна — начальник отдела закупок, женщина лет пятидесяти с манерой говорить коротко и смотреть прямо — заметила Мию не сразу. Сначала просто давала задачи и смотрела, как та справляется. Потом задачи становились сложнее. Мия справлялась.
Однажды был сложный момент с поставщиком — контракт завис, сроки горели, партнёр тянул с ответом. Все в отделе нервничали. Мия не нервничала. Она звонила, писала письма, дважды ездила на переговоры, и в итоге закрыла вопрос в срок. Не блестяще, но надёжно.
Нина Андреевна сказала тогда только одно: «Молодец».
Для неё это было много.
***
Прошло полтора года после свадьбы. Мия и Костя взяли ипотеку — небольшую, на однокомнатную квартиру в новостройке на окраине. Въехали с минимальной мебелью, поставили кровать и стол, повесили одну лампу в коридоре. Мия смотрела на пустые стены и думала, что это похоже на начало.
Евгения Платоновна приехала смотреть квартиру. Ходила по комнате, смотрела в окно.
— Маленькая, — сказала она.
— Нам хватает, — ответила Мия.
— Ну хватает и хватает.
Она ещё постояла у окна — за ним был двор со строительным забором и кран вдалеке — и добавила:
— Главное — своя.
Мия не поняла, было ли это похвалой. Скорее всего, нет. Скорее всего, это было констатацией того, что ситуация стала чуть менее неловкой.
А потом была история с дачей.
Тамара Ренская не отстала от своей темы. Она выяснила через каких-то знакомых, что в посёлке, где у Мии участок с домом, провели газ, дорогу расширили и до центра города теперь можно доехать за сорок минут. Земля там действительно подорожала — и заметно.
Тамара, конечно, рассказала об этом Евгении Платоновне. В деталях. С цифрами, которые слышала краем уха.
— Евгения, так у твоей невестки там, получается, вполне приличный актив, — сказала Тамара, и в её голосе было что-то похожее на уважение. Или на зависть. Или на то и другое сразу.
Евгения Платоновна промолчала.
Дома она долго сидела и думала. Не о деньгах — она была не тем человеком, который думает о деньгах напрямую. Она думала о том, что, кажется, недооценила ситуацию. Что девочка, которую она считала «перекати-поле», оказывалась с каждым месяцем чуть другой, чем она думала. Спокойнее. Тверже. И — что особенно неприятно было признавать — без всякой нужды в её, Евгении Платоновны, одобрении.
На следующей встрече она сказала Мие, что суп получился хорошим. Суп был обычным — Мия приготовила на Костин день рождения. Но Евгения Платоновна сказала это вслух. Мия ответила «спасибо» и перевела разговор на другое.
Лера потом спросила:
— Она реально тебя похвалила?
— За суп.
— За суп — это уже что-то.
Мия посмотрела на неё.
— Лера, три года назад она сказала «перекати-поле» при Тамаре. Похвала за суп эту фразу не отменяет.
Лера кивнула. Больше ничего не сказала.
***
Февраль третьего года принёс снегопад — тяжёлый, влажный, такой, что к утру машины во дворе превращались в белые холмы. Мия шла на работу пешком — метро было в пяти минутах, но она любила эти минуты.
Нина Андреевна вызвала её в одиннадцать утра.
— Садись, — сказала она, и это уже был сигнал: когда просили сесть, разговор был не быстрым.
— Мия, ты три года в отделе. За это время ты не завалила ни одного крупного контракта. Это немного, но это и немало. У меня есть предложение.
Мия слушала.
— Руководитель группы. Три человека в подчинении, другой круг ответственности, другая зарплата. Думай до пятницы.
Мия думала до среды. В среду утром она пришла к Нине Андреевне и сказала: «Согласна».
Нина Андреевна кивнула. «Оформляем с первого числа».
Лера узнала в тот же день. Она вышла из своего кабинета, увидела Мию в коридоре и почему-то сразу поняла — по тому, как та шла. Не быстрее обычного. Просто — иначе.
— Что случилось?
— Повышение.
Лера смотрела на неё секунду.
— Нина Андреевна?
— Она.
— Руководитель группы?
— Да.
Лера выдохнула.
— Ну наконец-то.
— Ты будто ждала.
— Я и ждала. Давно уже должны были.
Они постояли в коридоре. Снег за окном всё ещё шёл.
— Косте уже сказала? — спросила Лера.
— Позвоню вечером.
— А свекрови?
Мия помолчала.
— Пусть Костя скажет, если захочет.
Костя сказал. Не специально — просто упомянул в разговоре с матерью, коротко, как факт. Что Мия получила повышение, теперь руководитель группы, зарплата выросла.
Евгения Платоновна выслушала.
— Молодец, — сказала она.
И на следующий день позвонила Мие сама. Чего раньше не делала никогда — звонила Косте, иногда писала сообщения, но чтобы позвонить Мие напрямую — такого не было.
— Мия, здравствуй. Это Евгения Платоновна.
— Здравствуйте.
— Я хотела поздравить тебя с повышением. Костя сказал. Это хорошо. Я... я всегда видела, что ты серьёзный человек. Целеустремлённый.
Мия стояла у окна своей квартиры — того самого окна, из которого три года назад не было видно ничего, кроме голых деревьев, и в которое сейчас смотрел февральский снег.
— Спасибо, Евгения Платоновна.
— Вы не хотите на выходных приехать? Я приготовлю что-нибудь.
— Мы подумаем.
— Хорошо. Конечно. Приедете — хорошо.
Мия положила трубку.
Костя сидел за столом с ноутбуком. Посмотрел на жену.
— Звонила?
— Да.
— Что сказала?
Мия опустилась на диван.
— Что всегда видела во мне целеустремлённого человека.
Костя закрыл ноутбук.
— Понятно.
— Костя, — Мия говорила ровно, без повышенных нот, — три года назад она сказала «перекати-поле». При Тамаре. При твоём отце. Я слышала каждое слово. И ты знаешь — я не требую, чтобы она ползала на коленях. Я просто... я не могу делать вид, что этого не было.
— Я не прошу делать вид.
— Тогда что ты просишь?
Костя смотрел на неё.
— Ничего. Ты сама решишь, как хочешь.
Он встал, подошёл к ней, сел рядом.
— Я на твоей стороне. Это не изменилось.
Мия посмотрела на него. Кивнула.
— Я знаю.
На выходных они не поехали. Евгения Платоновна позвонила Косте в субботу — ненавязчиво, просто спросила, как дела. Он ответил коротко: «Нормально, мама. Мия устала, дай нам время».
Пауза в трубке была долгой.
— Я же не со зла, Костя.
— Я знаю.
— Тогда почему?
— Мама. Слова нельзя обратно.
Он не стал объяснять дальше. Просто попрощался и положил трубку.
***
Вечером того же дня Павел Сказов сидел в кресле. Евгения Платоновна перебирала что-то в серванте, переставляла вещи с места на место — она всегда так делала, когда была не в себе, хотя сама этого не признавала.
— Женя, — сказал Павел.
— Что.
Не вопрос — просто слово.
— Ты погорячилась тогда. Три года назад. Про перекати-поле.
Она остановилась.
— Я просто сказала правду.
— Ты сказала жестоко.
— Я имела в виду...
— Женя, — он повторил её имя без раздражения, просто как точку. — Она слышала.
Евгения Платоновна не ответила. Поставила какую-то вазочку на место, отошла от серванта. Села.
Павел не добавил ничего. Он никогда не добавлял ничего лишнего. Но слова уже были сказаны — и она это знала, и он знал, что она знает.
Тамара Ренская на следующий день в лифте спросила:
— Евгения, молодые как там? Не едут?
— Заняты.
— А что случилось?
— Ничего не случилось, Тамара. Просто люди заняты.
Тамара посмотрела на неё с любопытством. Но Евгения Платоновна смотрела в кнопки лифта, и что-то в её лице не приглашало к продолжению.
***
Прошёл месяц.
В обычный вторник, в половине восьмого утра, телефон Мии показал сообщение от Евгении Платоновны. Такого раньше не было.
«Мия, я была несправедлива. Прости».
Больше ничего. Без объяснений, без длинных слов, без попыток переписать историю.
Мия прочитала. Перечитала. Убрала телефон.
Вечером показала Лере — они пили кофе после работы в маленьком кафе через дорогу от офиса.
Лера прочитала, подняла глаза.
— Ну и что теперь?
Мия обхватила чашку руками.
— Не знаю ещё.
— Простишь?
— Это сложный вопрос.
— Почему сложный? Она извинилась.
— Лера, она извинилась через три года. Три года она могла позвонить — не поздравить меня с повышением, а просто сказать «я не должна была так говорить». Но нет. Только когда я стала руководителем.
Лера помолчала.
— Может, просто не умеет раньше.
— Может. — Мия смотрела в окно. — Но это не делает меня обязанной сразу броситься ей навстречу.
— Никто и не говорит, что надо бросаться.
— Посмотрим, — сказала Мия. — Просто посмотрим.
Она не ответила на сообщение в тот день. И не на следующий.
На третий день написала: «Хорошо».
Евгения Платоновна не ответила сразу. Потом написала: «Спасибо».
Это был странный обмен словами — коротким, почти ничего не значащим, и одновременно — значащим всё.
***
День рождения Евгении Платоновны. Февраль снова — снежный, тихий, пахнущий холодом и влажным асфальтом.
Мия и Костя приехали. Мия позвонила в дверь и когда та открылась — поздоровалась, вошла, сняла пальто. Всё то же самое, что три года назад. Только внутри — не то же самое.
Тамара Ренская сидела за столом, как всегда. Смотрела с любопытством — видно было, что она что-то ждёт. Какой-то искры, которую можно раздуть.
— Ну вот и молодёжь! — сказала она. — Мия, как работа?
— Нормально, спасибо.
— Говорят, повысили тебя?
— Да.
— Ну молодец, молодец, — Тамара кивнула и открыла рот, чтобы сказать что-то ещё.
Евгения Платоновна её перебила. Негромко, но чётко:
— Тамара, давай лучше про другое.
Тамара осеклась. Посмотрела на хозяйку дома. Ничего не сказала.
Мия это заметила. Не повернула голову — просто заметила.
Павел Сказов вышел из кухни с тарелкой, кивнул Мие — спокойно, как кивают человеку, которого уважают без лишних слов.
За столом говорили о разном. Евгения Платоновна несколько раз обращалась к Мие напрямую — спрашивала что-то, слушала ответ. Не так, как раньше, когда вопросы были похожи на проверки. Просто — спрашивала.
Мия отвечала. Коротко, вежливо. Не закрывалась, но и не открывалась больше, чем хотела сама.
Тепла между ними не было — того простого тепла, которое бывает между людьми, когда они давно и хорошо друг друга знают. Но не было и той плотной стены, которую Мия выстроила три года назад и которую — она это чувствовала — начинала не убирать, нет, но чуть смещать.
***
Они уехали около десяти. Костя вёл машину, фонари скользили по лобовому стеклу, снег за окном был тот самый — февральский, мокрый.
— Нормально прошло, — сказал Костя.
Мия смотрела на дорогу.
— Нормально.
— Мама перебила Тамару. Заметила?
— Заметила.
— Это что-нибудь значит?
Мия помолчала.
— Значит, что она думала. Что слышала то, что ты ей сказал. Что, может быть, что-то понимает.
— Это хорошо?
— Это лучше, чем три года назад, — сказала Мия. И добавила, чуть тише: — Посмотрим, что будет дальше.
Костя кивнул. Больше ничего не спросил.
За окном тянулся город — огни, снег, люди, которые шли куда-то по своим делам. Мия смотрела на всё это и думала, что три года — это долго. Что за три года можно многое — стать руководителем, купить квартиру, поставить в ней лампу и постепенно обжиться. Можно услышать слово «перекати-поле» и не сломаться. Можно дождаться извинения — и не броситься немедленно прощать, потому что прощение — это не кнопка, это процесс.
Она ещё не знала, чем всё это закончится. Может, они так и останутся — вежливыми, осторожными, с аккуратной дистанцией. Может, что-то изменится.
Но февраль был уже другим. И она была другой.
И этого пока было достаточно.
Мия думала, что «хорошо» — это конец разговора. Но именно с этого слова всё и началось. Потому что Евгения Платоновна, получив его, не успокоилась. Она сделала кое-что, чего Мия не ожидала совсем...
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...