Вера вдруг повернулась, смотрела ему прямо в глаза.
— Михаил, если ты хочешь, я откажусь. Поеду в тюрьму. Скажу, что не смогу. Сделка сделкой, но я не смогу. Можем еще остановиться.
Михаил покачал головой.
— Поздно. Он держит документ. Если мы сейчас откажемся, он найдет способ все вернуть. И будет хуже. Он знает, что мы согласились. Так просто не отпустит.
Утром дети увидели, что отец собирает рюкзак. Катя спросила.
— Папа, ты снова на охоту?
Михаил кивнул.
— Да, на неделю.
— А мама почему собирается?
Вера натягивала тёплую куртку, убирала в сумку смену белья, тёплые вещи. Она улыбнулась.
— Съезжу с папой, помогу.
Катя обрадовалась.
— Возьмите меня, я тоже хочу в лес.
Михаил покачал головой.
— Нельзя, Катя. Там медведи, волки. Ночью холодно, ты еще маленькая. Повезу, когда подрастешь.
Антон подошел, обнял мать за ногу.
— Мама, долго не уезжай.
Вера присела, обняла его крепко.
— Я быстро. Вы с тетей Ниной побудете. Она будет приходить, кормить вас, смотреть за вами. Мы вернемся и привезем вам что-нибудь интересное из леса. Шишки большие или рога.
Малыш кивнул.
— Договорились.
Соседка Нина, женщина лет сорока пяти, одинокая, без детей, согласилась присмотреть. Она слышала про суд, про чудесное прекращение дела, но подробностей не знала. Считала, что повезло. Тогда они уходили. Нина перекрестила Веру.
— Пусть Бог хранит.
Вера кивнула. Было чувство, будто идет не в лес, а на казнь. До райцентра ехали на автобусе. Вера сидела у окна, смотрела на мелькающую тайгу. Михаил рядом. Они не касались друг друга. Привычная близость, когда плечо к плечу, исчезла. Между ними пустота.
В райцентре их ждал уазик прокуратуры. Старенький, зелёный, но на ходу. За рулём сидел водитель прокуратуры, сержант. В салоне на заднем сиденье прокурор Соловьёв. В гражданском. Кожаная куртка, джинсы, тёплые ботинки. Это был не тот строгий человек в мундире, но глаза те же, холодные, оценивающие. Он вышел, открыл дверцу.
— Здравствуйте, Вера Николаевна, — улыбнулся ей.
Она кивнула.
— Здравствуйте.
Голос сухой. Они загрузили рюкзаки в багажник. Михаил взял свое, тяжелый, набитый снаряжением. Палатка, котелки, веревка, топор, запас еды. Вера небольшой, с одеждой и необходимыми вещами. Уазик выехал из города. Через час асфальт закончился, началась грунтовка. Машина подпрыгивала на ямах, снег еще не лег, но дорога уже тяжелая. В салоне было тесно. Михаил сидел впереди, рядом с водителем. Вера и Соловьев сзади. Он попытался завести разговор.
— Вы раньше были в тайге, Вера Николаевна?
Она ответила, не глядя.
— С Михаилом пару раз ходили к кордону, недалеко. Настоящую тайгу не видела.
— Увидите, это особый мир. Чистый, без людей, без суеты.
Михаил сжал зубы. Хотел сказать, там таких, как ты, не любит, но промолчал. До кордона доехали к обеду. Дом егеря, небольшая изба, склад, конюшня, баня. Отсюда Михаил начинал все свои маршруты. Водитель остался здесь. Дальше не было дороги, только лесные тропы. Соловьев вылез из машины, оглянулся. Холодный воздух, запах хвои, тишина. Ему понравилось.
— Так, значит, отсюда пешком.
Михаил кивнул.
— Тридцать километров до зимовья. Дойдем к вечеру, если не будем тормозить.
Соловьев усмехнулся.
— Я в форме, не переживайте.
Вера посмотрела на него. Он выглядел уверенным, но она понимала. Человек из города тайги не знает. Почувствует позже. Они шли цепочкой. Михаил впереди, с рюкзаком и карабином за плечом. За ним Вера, позади Соловьев. Лес принимал их без приветствия, молчал. Хвойные ветви, мох, ручьи, протекающие между корней. Ветер шелестел где-то наверху. С каждым километром дорога сужалась, превращалась в тропу. Уазика давно не слышно, только хруст веток под ногами. Через пару часов Соловьев начал отставать. Дыхание сбилось, лоб вспотел. Городской организм не привык к таким нагрузкам. Михаил остановился.
— Перекусим.
Сняли рюкзаки, сели на поваленное дерево. Вера достала бутерброды, термос с чаем. Пили молча. Соловьёв смотрел на Веру. Она избегала его взгляда. После перекуса пошли дальше. Солнце уже клонилось к закату, когда показалось зимовье. Небольшой домик из бревна на пригорке, рядом сарай, чуть поодаль стоянка для лошадей, сейчас пустая. Михаил подошёл, открыл дверь. Внутри печка, нары вдоль стен, стол, лавки. Пахло дымом и старым деревом. Дом, где он не раз ночевал зимой. Но теперь все было иначе. Здесь предстояло пережить неделю, которая сломает их жизнь. Михаил быстро затопил печь, развесил одежду, приготовил ужин.
— Охота начнется завтра. Сегодня нужно отдохнуть.
Вера сидела на лавке, грея руки у печки. Соловьев осматривал зимовье, трогал стены, прикидывал, как тут жить. Романтика, о которой он мечтал, обретала реальные запахи – дыма, сырости, пота. Но его это даже заводило. После ужина Михаил сказал.
— Я пойду в Малое Зимовье, километр отсюда, там тоже домик. Буду там ночевать. Завтра с утра выйдем на след.
Соловьёв кивнул.
— Правильно, нам с Верой будет удобнее.
Вера сжалась, но ничего не сказала. Малое зимовье стояло в низине среди елок. Домик поменьше, но теплый. Михаил шел туда в сумерках, снег под ногами хрустел. Оглянулся. За спиной лес, над деревьями белый дым от печки большого зимовья. Там осталась Вера с другим мужчиной. Он остановился, стоял минуту. Внутри все рвалось. Хотел вернуться, выгнать, забрать жену. Но тогда все рухнет. Документ, печать, свобода. Они уже в руках прокурора. Игра по его правилам. Михаил пошел дальше. В большом зимовье в это время Вера стояла у стола, брала кружки, ставила у печки. Руки дрожали. Соловьев подошел ближе.
— Вера Николаевна, успокойтесь. Мы взрослые люди. Вы знаете, зачем здесь. Я не собираюсь сделать вам больно.
Вера посмотрела на него. Взгляд прямой, тяжелый.
— Вы уже сделали. Тем, что предложили эту сделку.
Он пожал плечами.
— Возможно. Но у вас теперь нет уголовного дела. Вы свободны. Цена – неделя в лесу.
Она отвела взгляд.
— Свободна. Но в какой клетке?
Первую ночь он почти не трогал ее, словно проверял границы. Они легли на разные нары. Вера лежала, слушала, как он ходит по избе, как кочергой шевелит угли в печи, как наливает себе чай. Потом шаги приблизились. Он сел на край ее нар, дотронулся до плеча.
— Вера.
Она вздрогнула.
— Да.
Голос хриплый.
— Я не зверь. Не буду делать ничего насильно. Если вы не сможете, не будем. Но тогда завтра я поеду назад, в райцентр, и вы знаете, что будет дальше.
Она молчала, знала. Он продолжил.
— Я не прошу от вас любви. Мне не нужно, чтобы вы притворялись. Мне нужен опыт. Мужчина, который всю жизнь живет по правилам, иногда хочет их нарушить, особенно когда видит такую женщину. Вы красивы, Вера. Очень.
Она сжалась, закрыла глаза.
— Скажите, что вы отказываетесь, и я прямо завтра уеду. И все вернется. Восемь лет. Колония. Этап. Этого вы хотите?
Вера прошептала. Он лёг рядом. Дальше было то, чего она боялась. Она пыталась отключиться, думать о детях, о доме, о том, как Катя заплетает косы. Но тело помнило каждое движение. Руки прокурора, чужие, холодные, уверенные. Запах его одеколона смешивался с дымом. Она не кричала, не плакала. Лежала, как будто ее нет. Внутри все окаменело. Закончилось быстро. Он откинулся, сел, закурил. Сигарета горела в темноте красной точкой.
— Спасибо, — сказал он тихо. Словно речь шла о какой-то услуге.
Она отвернулась к стене, уставилась в щель между брёвен. В голове пустота. Утром Михаил зашел в большое зимовье. Лицо каменное. Вера уже одета, волосы собраны в хвост. Лицо бледное, круги под глазами. Ничего не сказал, только встретилась с ним взглядом. Но в этом взгляде было столько боли, что он отвел глаза.
Утром Соловьев выглядел бодрым. Ему, похоже, спалось нормально. С утра чай, хлеб, консервы. Михаил разложил карту на столе.
— Здесь логово.
Он провел пальцем по карте.
— Вот старая берлога. Здесь в прошлом году медведя брали. Тут новая тропа. Пойдем по ручью, поднимемся на хребет. Если повезет, увидим следы.
Соловьев слушал, кивал. Глаза блестели. Он был как мальчишка, которому пообещали приключения. Вера слушала краем уха. Ей было все равно, где эти медведи. Ее медведь сидел напротив, с сигаретой. Они вышли втроем. Михаил впереди, как всегда. Вера за ним. Соловьев с карабином чуть позади. Лес принимал их снова. Воздух был свежий, морозный. Мох, покрытый инеем, хрустел. Следы на земле. Лисица, заяц, иногда лось. Михаил показывал.
— Здесь переходил кабан. Видите, как земля разрыта? Там тропа к Солонцу.
Но его интересовал медведь. Это была не просто охота. Это был способ отвлечься, занять голову. Конкретная задача – след, тропа, логово. Вера шла, глядя под ноги. Каждый шаг, как в вязком снегу, хотя земля была сухая. К полудню нашли свежий след, медвежий. Большая лапа, когти, оттиск глубокий. Михаил присел, потрогал. Свежий. Часа два назад прошел. Не старик. Средний медведь. Килограмм двести пятьдесят. Соловьев наклонился. Его глаза загорелись.
— Это он.
Михаил поднялся.
— Пойдём тихо. Вера, здесь останешься.
Он показал на дерево.
— Сядешь, подождёшь, не отходи. Если что услышишь, не двигайся.
Она кивнула, села на пень. Мужчины пошли дальше, шаг за шагом. Карабины наготове. Лес замер. Охота была настоящей. Медведь вышел на поляну, встал на задние лапы, почуял людей. Михаил шепнул.
— Не дергайся, дыши ровно, целься в лопатку.
Соловьев поднял карабин, руки немного дрожали, в глазах смесь страха и азарта. Первый раз он смотрел в лицо дикому зверю не через телевизор. Выстрел прогремел, медведь дернулся, заревел, бросился в сторону. Пуля прошла мимо жизненно важного. Ранила, разозлила. Он понесся прямо на них. Михаил толкнул прокурора в сторону, сам шагнул вперед, поднял свой карабин. Выстрелил в упор. Медведь рухнул в двух метрах. Пахло кровью, порохом, зверем. Соловьев лежал в снегу, тяжело дышал. Михаил протянул руку, поднял его. Тот улыбался, как сумасшедший.
— Вот это да! Вот это охота! Я думал кино, а это все правда!
Михаил кивнул.
— В тайге кино быстро заканчивается. Тут или ты, или тебя.
Соловьев посмотрел на медведя.
— Большой. Действительно трофей.
Он провел рукой по густой шерсти.
— Я хочу шкуру и череп. Повезу в Москву.
— Заберете. Но сначала освежуем. Работа грязная. Посмотрим, как вы справитесь.
Дальше была тяжелая работа. Снять шкуру, разделать тушу, убрать внутренности. Михаил делал это привычно. Нож в руках творил хирургическую работу. Соловьев пытался помогать, но его воротило от крови и запаха. Вера сидела на краю поляны, не смотрела. Она слышала только звуки, хлюпанье, треск, ругань вполголоса.
Казалось, это тоже часть расплаты. К вечеру шкуру свернули, мясо сложили в мешки. Часть оставили на деревьях, подвесив, чтобы звери не достали. Часть взяли с собой.
Обратно шли молча. Каждый думал о своем. Второй вечер был хуже первого. Михаил ушел в малое зимовье. Он не хотел слышать, что там происходит. Но лес не мог заглушить все. Ветер приносил отдаленные звуки. Он старался не различать. Сидел у своей печки, точил нож, смотрел в огонь. В голове мелькали картинки. Вера, прокурор, их тела.
Он с силой провел лезвием по муссату. Металл зазвенел. Он впервые в жизни чувствовал, что не может защитить самое дорогое. Всю жизнь он защищал. Лес от браконьеров, животных от лишнего отстрела, людей от медведей. А теперь защищать нужно было жену, но враг сидел не в лесу, а в прокурорском кабинете. И против него ружье бессильно.
Утром на третий день Вера выглядела так, словно не спала. Лицо серое, глаза ввалились. Но она держалась, старалась не показывать слабость. Соловьев, наоборот, был расслабленнее. Сделка выполнялась. Он получил то, что хотел. Осталась охота и романтика. Третий вечер был последним из оговоренных. После него только тайга. Михаил странно рассчитывал дни, как заключенные, отмечающие на стене камеры. Первый, второй, третий. Потом выдох. На третий вечер, когда солнце уже село, а они сидели в зимовье и пили чай, Соловьёв вдруг сказал.
— Вера, пойдём прогуляемся.
Вера вздрогнула.
— Здесь ходить особо некуда, вокруг лес.
Он улыбнулся.
— Я про улицу, свежим воздухом подышать.
Она посмотрела на Михаила. Их взгляды встретились. Он ничего не сказал. Вера встала, оделась, вышли. Воздух был холодный, звезды яркие, луна освещала снег голубоватым светом. Вера стояла у двери, обнимая себя руками. Соловьев подошел.
— Сегодня последний день, как мы договорились. Дальше я вас не трону, обещаю.
Она не ответила. Слова ничего не значили. Он потянулся к ней, попытался поцеловать. Она отвернулась. Но все равно это случилось. В какой-то момент ее тело перестало сопротивляться. Не потому что хотело, а потому что устало. Оцепенение. Сделка доходила до конца. В тот момент, когда казалось, что все обречено продолжаться ровно так, как задумал прокурор, произошло то, что изменило все.
На четвертый день, когда Михаил и Соловьев снова ушли в лес, они наткнулись на след другого медведя. Свежий, крупный, лапы еще массивнее, чем у вчерашнего. Михаил присмотрелся.
— Это хозяин этих мест. Старый самец. Опасный. Я бы не советовал его трогать. Мы свой план выполнили. Медведь у нас есть. Вернемся.
Но Соловьев уже почувствовал вкус охоты. Глаза горели.
— Нет. Я хочу этого. Чтобы не просто шкура висела, а чтобы я знал, что взял самого сильного.
Михаил нахмурился.
— Медведь раненый одно, старый, здоровый другое. Тут можно не успеть выстрелить второй раз.
Соловьев махнул рукой.
— У меня есть вы, Громов. Вы меня прикроете, как в прошлый раз.
Михаил вздохнул. Понимал, что спорить бессмысленно. Пошли. След вел к оврагу. Там, в низине, медведь копался в корнях. Не видел их, ветер дул от него. Михаил жестом показал «стой», присел, прицелился. Мог убить сам, одним выстрелом, но договор был, добычу делает прокурор. Михаил шепнул.
— Тихо, прицел в основании шеи. Не дёргай ствол. Когда будешь готов, выдохни и жми плавно.
Соловьев поднял карабин, прицелился. Руки дрожали больше, чем в первый раз. Старый медведь внушал иной страх. Пот выступил на лбу. Пальцы сжали спуск. Выстрел. Грохот. Пуля задела зверя, но не смертельно. Медведь взревел, обернулся. Увидел людей. В один прыжке оказался на склоне, понесся вверх. Прямо на них. Михаил понял, что секунды. Поднять карабин, снять с предохранителя, прицелиться. Все это занимало время. А медведь был уже в десяти метрах.
В этот момент Соловьев оступился. Нога поехала по мху, он полетел вниз по склону, карабин вылетел из рук. Медведь заметил движение, сменил цель. Пожалуй, впервые в жизни Михаил увидел в его глазах не просто звериный голод, а ярость. Он сделал то, что делал всегда, когда на охоте что-то шло не так. Не думал. Действовал. Он прыгнул вперед между медведем и человеком. Крикнул, чтобы отвлечь зверя. Не слова, просто звук. Медведь повернул голову. Увидел его. Михаил поднял карабин, успел снять с предохранителя, вскинул к плечу. Дистанция была смешной. 7 метров. 6. 5. В такой момент легко промахнуться, потому что все тело зверя закрывает прицел. Выстрел.
Медведь качнулся, но не остановился. Альфа-самец не сдается. Он ударил лапой. Мощный удар по оружию. Карабин вылетел из рук Михаила. Вторая лапа пошла в сторону головы. Михаил успел отпрянуть, но когти все равно задели плечо. Острая боль полоснула. Он упал на спину, медведь навис над ним. В этот момент включился инстинкт. В руке еще до падения он успел достать нож. Охотничий, тяжелый, с широким лезвием. Медведь потянулся, фыркая, собираясь укусить.
Михаил ударил снизу, в самое мягкое место, в горло. Лезвие вошло. Кровь брызнула на лицо, на куртку, на снег. Медведь дернулся, захрипел, рухнул сбоку. Все заняло секунды. Лес замолчал. Соловьев лежал ниже по склону. Понемногу поднялся, дрожа. Увидел картину. Михаил весь в крови, рядом огромная туша. Поднялся наверх, тяжело дыша.
— Ты жив.
Михаил, задыхаясь, вытер кровь с лица. Сел.
— Жив. Пока.
Плечо горело, рука ныла. Он попробовал поднять ее, боль пронзила. Но кость была цела, только глубокие царапины. Опять повезло.
— Ты понимаешь, — он посмотрел на прокурора, — что мог только что умереть.
Соловьев молчал, потом хрипло.
— Ты спас мне жизнь. Второй раз.
Михаил усмехнулся.
— Привыкайте. В тайге, если рядом идешь, за другого отвечаешь. Даже если он…
Он не договорил. Встал, чувствуя, как кружится голова. Шкуру этого медведя они уже не забрали. Не было сил. Только отметили место. Вернемся позже. Сейчас нужно было добраться до зимовья, пока рана не дала осложнений. Михаил шел, сжимая зубы. Боль как будто держала его в сознании. В зимовье Вера увидела кровь. Вскочила, подбежала.
— Что случилось?
Михаил отмахнулся.
— Царапина. Медведь решил познакомиться ближе.
Соловьев рассказал, как все было. Вера слушала бледнее. Когда услышала, что медведь мог порвать прокурора, а Михаил встал между, она мельком посмотрела на него. В глазах было сложное: и страх, и благодарность, и что-то еще. Он спас жизнь человеку, который ломал их судьбу. Почему? Ответ был прост. По-другому он не умел. В тайге он отвечал за тех, кто рядом, даже если ненавидит.
Вечером этого дня Соловьев долго сидел у печки, молча. Не трогал Веру, не прикасался. Пил чай, курил, смотрел в огонь. Лицо изменилось, исчезла самодовольная маска, осталась усталость и странное чувство долга. Он слишком явно понимал, что сейчас жив только потому, что этот деревенский егерь дважды прикрыл его собой. И этот же человек привел жену, чтобы тот прокурор мог воспользоваться. Картина была настолько мерзкой, что даже ему стало не по себе.
Поздно ночью, когда Вера уже лежала на своих нарах, он подошел к ней. Встал в полумраке, не решаясь сесть. Сказал тихо.
— Вера.
Она открыла глаза.
— Что?
— Я не буду больше. Все. Дальше только охота.
Она молчала, не верила. Он продолжил.
— Сегодня, когда медведь бежал на меня, я подумал, что все, конец. И в тот момент я понял, насколько я… — Он подбирал слова. — Жалок. Покупаю людей. Пользуюсь их бедой. А тут человек, которого я в упор не хочу видеть, спасает мне жизнь. Дважды. Мне стало… — Он усмехнулся. — Плохо. Вы можете не верить, но я закончу.
Она посмотрела внимательно, как будто проверяла. В его глазах впервые не было хищного блеска, было что-то похожее на стыд. Утром пятый день начался как обычный, но атмосфера изменилась. Между ними появился еще один слой – спасенная жизнь. Михаил смотрел на прокурора иначе, не как на только врага, а как на человека, которому он теперь как бы должен. Не в смысле «обязан», а в смысле «если тот теперь не выполнит свою часть сделки, то будет не только подлецом, но и неблагодарным трусом».
Прокурор слишком любил себя, чтобы так выглядеть в собственных глазах. Остаток недели они провели уже как странная команда. Михаил учил Соловьева, как ставить капканы, как читать следы, где можно переходить реку, а где нельзя. Вера готовила еду, топила печь, собирала хворост. Ночевали все так же раздельно. Прокурор в Большом Зимовье, Михаил в Малом. Вера там же, где и в первые дни, но теперь он к ней не подходил. Держал дистанцию. Это не стирало того, что было, но хотя бы не продолжало. Через неделю они вернулись на кордон. Водитель прокуратуры, увидев кровь на куртке Михаила, спросил.
— Что там у вас?
— Медведь, — Михаил улыбнулся криво. — Поговорили.
Водитель покачал головой.
— С ума вы там все сошли с этими зверями!
Уазик повез их обратно в город. Дорога казалась вечной. Вера смотрела в окно, считала километры до дома. Михаил молчал, Соловьев тоже. В райцентре они зашли в прокуратуру. Нужно было юридически завершить историю. В кабинете прокурора лежало дело Веры. Толстая папка. Соловьев сел за стол, открыл, достал документ с печатью. Постановление. Подписано. Он протянул Михаилу.
— Держи. Второй экземпляр. Оригинал уйдет в архив. Дело закрыто. Окончательно. Никто не имеет права его возобновить без новых обстоятельств. А их нет.
Михаил взял лист, смотрел, не веря. Слова «дело прекращено», «отсутствие состава преступления» сейчас выглядели как приговор не к тюрьме, а к памяти. Все, что они делали в тайге, теперь навсегда было привязано к этому листу. Соловьев встал, подошел к окну. Повернулся к ним.
— Громов, Вера Николаевна. Я свое слово сдержал. Вы тоже. Мы квиты. — Он замялся. — И... Спасибо. За охоту. За жизнь. Особенно вам, Михаил. Я не забуду.
Михаил ответил жестко.
— Я тоже не забуду. Только разное.
Они разошлись без пожатия рук. Дороги их как будто расходились. Но это было не так. Прошлое цепко держало. По пути домой в автобусе Вера впервые позволила себе слезы. Не рыдания, а тихие, как дождь. Сидела, отвернувшись к окну, чтобы никто не видел. Михаил смотрел на ее профиль. Видел, как дрожит подбородок. Хотел сказать что-то. «Все позади. Мы справились. Главное, что ты свободна». Но ни одно слово не подходило. Ничто не могло оправдать того, через что ей пришлось пройти. Он чувствовал вину, даже зная, что по-другому, возможно, ее бы просто не было рядом. Поселок встретил их привычной тишиной. Деревянные дома, дым из труб, собаки на улицах. Нина, соседка, выбежала навстречу. Дети, как только увидели мать, кинулись к ней. Катя повисла на шее, Антон обнял за ноги.
— Мама, ты вернулась.
Вера прижала их к себе, вдохнула запах их волос. Дом. Это было единственное, ради чего все стоило. Для них. Вечером, когда дети уснули, они снова сидели на кухне вдвоем. На столе лампа, чай. Вера держала чашку двумя руками, как будто грелась. Михаил сидел напротив, вертел в руках спички. Он начал.
— Вера...
Она подняла глаза. Остановила.
— Не сейчас. Я устала. Дай мне просто побыть дома. Помолчи со мной.
Он кивнул. Они сидели, слушая, как тикают часы. Это молчание было громче многих криков. Так закончилась их неделя в тайге с прокурором. На бумаге победа. Невиновная женщина освобождена от ложного приговора. В жизни – трещина, которая теперь будет расширяться. Вопрос был не в том, переживут ли они это. Вопрос был в том, кем они станут, живя с этим.
---
Вера умерла через пять лет после Михаила. Тихо, во сне. Сердце не выдержало. Катя нашла ее утром, когда приехала из города навестить. Мать лежала на кровати, лицо спокойное, руки сложены на груди. На тумбочке стояла старая фотография. Молодые Вера и Михаил, свадьба. Оба смеются. Катя взяла снимок, прижала к губам.
— Мама, ты наконец-то вместе с ним.
На похоронах собралось полпоселка. Люди приходили, молчали у гроба, уходили. Каждый помнил ее по-своему. Кто-то, как бухгалтера, которая никогда не обманывала. Кто-то, как мать двоих детей, которая выстояла. Старые женщины шептались. Тяжелая у нее жизнь была. Суд тот проклятый. Муж в тайге пропадал, а она держалась. Молодцы они оба были. Только не сложилось у них до конца. Катя стояла у могилы, держала за руку своего сына, внука Веры. Мальчику было 10 лет. Он спросил тихо.
— Бабушка, а почему дедушка и бабушка не вместе похоронены?
Катя посмотрела на две могилы рядом, но раздельные. Она усмехнулась грустно.
— Они были вместе всю жизнь, но по отдельности. Так и остались.
Мальчик не понял, но промолчал. После похорон, когда все разошлись, Катя осталась одна. Села на скамейку между двумя могилами. Достала ту самую тетрадь отца. Открыла на последней странице. Там было дописано карандашом, дрожащим почерком, уже перед самой смертью.
«Вера, если ты читаешь это после меня, знай, я не жалею. Да, мы заплатили страшную цену. Да, между нами легла трещина. Но ты жива. Дети выросли с матерью, это главное. Прости меня за то, что не смог защитить тебя по-другому. Прости, что предложил ту сделку. Прости, что потом не смог забыть. Но знай, я любил тебя всегда. До той недели в тайге, во время неё и после. Это не изменилось. Михаил».
Катя вытерла слёзы. Достала ручку, перевернула страницу, дописала от руки матери, так как Вера рассказывала ей перед смертью, когда они сидели на кухне и пили чай.
«Миша, я тоже не жалею. Да, было больно. Да, я много лет не могла смотреть на себя в зеркало. Но когда просыпалась утром и слышала, как Катя поет в соседней комнате, а Антон топает в сапогах, я понимала, это того стоило. Ты дал мне возможность быть матерью. Ты не бросил меня после. Ты остался рядом, хоть мы и стали как чужие. Спасибо тебе за это. Прости, что не смогла быть снова твоей женой по-настоящему. Но я всегда была твоей верой. Вера».
Катя закрыла тетрадь, положила между могилами на землю. Ветер шелестел листьями берез. Солнце садилось за лес, окрашивая небо в оранжевый и розовый. Она шепнула.
— Мама, папа, вы оба были героями. Не те, что в кино. Настоящие. Те, что делают страшный выбор и живут с ним до конца. Спасибо вам за то, что вырастили нас. Спасибо за то, что не сломались окончательно. Я знаю, вам было тяжело. Но вы дали нам жизнь. Нормальную. С домом. С любовью. Пусть между вами была боль, но для нас вы были примером. Примером того, что иногда родители жертвуют собой ради детей. И это святое.
Антон подошел сзади, положил руку на плечо сестры. Стоял молча. Потом сказал хрипло.
— Помню, как отец однажды вернулся из леса. Я был маленький, лет семь. Он сидел на крыльце, точил нож. Я спросил: «Пап, а ты боишься медведя?» Он ответил: «Медведя нет. Боюсь того, что не смогу защитить тех, кого люблю». Тогда я не понял. Теперь понимаю. Он боялся бессилия. И когда столкнулся с ним, сделал то, на что пошел бы не каждый.
Катя кивнула.
— Мама говорила мне перед смертью: я не святая. Я просто мать, которая выбрала детей, а не гордость. И знаешь, я ее понимаю. Если бы я оказалась на ее месте, не уверена, что смогла бы так же.
Они стояли долго. Потом Антон сказал.
— Давай поставим один крест. На обе могилы. Пусть будет написано «Громовы. Вместе навсегда».
Катя покачала головой.
— Нет. Пусть будет так, как есть. Два креста. Два человека. Они прожили жизни рядом, но каждый со своей болью. Не нужно делать вид, что все было идеально. Пусть правда останется правдой.
Антон вздохнул.
— Ты права.