Алкоголь по сути своей не гендерный, он вроде как не должен делиться на женский или мужской. Так нам говорит голос разума, если, конечно, разум этот еще не успел искупаться в бокале-другом. Но вот сидишь ты этак вечером, пристроившись в кресле с бокалом, лениво смотришь на свет сквозь янтарную толщу — и лезут в голову мысли, совершенно не свойственные человеку в трезвом уме. Ну, например: а не надеваем ли мы на эту благородную жидкость платье или, прости Господи, фрак? Не пристегиваем ли мы к ней, в зависимости от градуса и букета, подтяжки или кружевные подвязки?
И, самостоятельно не найдя ответа (ибо где ж его найдешь, когда мозг уже приятно шумит, точно старый ламповый приемник, поймавший далекую-далекую музыку), я решил обратиться к своему гуру на дорогах алкоголя, Трезвому Ивану Васильевичу. И думаю, не прогадал.
Иван Васильевич встретил меня в своем кабинете, который правильнее было бы назвать «дегустационной лабораторией с выраженными элементами кунсткамеры и частной антикварной лавки». Сам он, в неизменной клетчатой рубахе, выпущенной поверх брюк, и с лихо закрученными седыми усами, напоминал вышедшего на пенсию гусара, который внезапно, на склоне лет, увлекся органической химией и коллекционированием диковин. Вокруг, на полках, теснились реторты причудливых форм, чучело вороны в треуголке держало в клюве мензурку, а на подоконнике в банке с мутной жидкостью плавало нечто, отдаленно напоминающее корень женьшеня, но, по уверению хозяина, бывшее «просто огурцом, который забыли засолить года три назад, — и вот, гляди, какая вышла занимательная метаморфоза».
Иван Васильевич сидел в глубоком кожаном кресле, задумчиво рассматривая на свет пузатый графин с какой-то янтарной жидкостью. Он держал его так, как держат драгоценную реликвию, чуть покачивая, чтобы запустить внутри медленный танец маслянистых капель по стенкам, и одновременно поглаживал свободной рукой сидевшего у него на колене рыжего кота, который, судя по блаженно-отрешенному виду, уже давно разделял философские воззрения хозяина на природу вещей.
— А-а, голубчик! — воскликнул он, заметив меня, и графин в его руке качнулся, отбрасывая на стену золотистые зайчики. — А я тут как раз размышлял о метафизике напитков. Проходи, присаживайся. Видишь эту мутноватую влагу? — он кивнул на графин, и кот, почувствовав движение, лениво спрыгнул на пол. — Кандидат в мужчины. Или старая дева. Еще не решил. Принюхайся-ка. — Он сунул графин мне под нос, едва не окунув в него мои усы. Запах шел сложный: что-то дубовое, что-то дождливое и в то же время неуловимо конфетное.
Я изложил ему свой вопрос о гендерном разделении алкоголя. Иван Васильевич удовлетворенно крякнул, поправил пенсне на носу (которое носил, по его собственному признанию, исключительно для придания лицу выражения глубокой задумчивости, ибо зрение у него было орлиное, и он мог разглядеть этикетку на бутылке за три версты), и начал свой рассказ.
Не лекцию, нет. Именно рассказ — с байками, прибаутками, отступлениями в дебри истории и периодическими предложениями «проверить теорию на практике, ибо теория без практики мертва, а практика без теории — просто пьянка».
— Ты знаешь, друг мой, — начал он, поглаживая уже не кота, а графин, словно любимую женщину, — вопрос твой не так прост, как кажется на первый, непросветленный взгляд. Это сейчас нам мнится, будто всё смешалось в доме Облонских: мужики, понимаешь, пьют розовое сухое на верандах, закусывая козьим сыром, а дамы глушат виски со льдом, требуя, чтоб льда было побольше, а виски — подороже. Но корни у этого разделения глубоки, как Кольская сверхглубокая скважина. Только вместо породы там — человеческие предрассудки, перемешанные с социальными условностями.
— С чего всё начиналось? — Иван Васильевич театрально воздел палец к закопченному потолку, где, между прочим, висела сушеная летучая мышь, привязанная за лапку бечевкой. — А начиналось всё, братец ты мой, с собирательства. Представь себе какую-нибудь матриархальную общину.
Мужики с каменными топорами носятся по саванне за мамонтом, рискуя жизнью и прочими конечностями, добывают белковую пищу. А бабы — они тут, у пещеры, у очага. Они собирают ягодки, корешки, злаки. И вот забыли бабы корзину с забродившими ягодами в дальнем сыром углу, а через неделю — бац! — и готово первое вино, или, скажем, брага. Кто, спрашивается, стал первым виноделом? Женщина. Она же была и первым дегустатором. И она же, совершенно точно, стала первой в истории пациенткой токсикологического отделения, если смотреть на этот процесс с точки зрения эволюции и здравого смысла.
— Так что изначально, мой друг, вся эта живительная влага — сугубо бабье дело, — профессор хитро прищурился и подмигнул чучелу вороны. — Хмель, медовуха, пиво — всё это варилось женскими руками у домашнего очага. Пока мужчина добывал мясо мамонта и рисковал быть им затоптанным, женщина в спокойной и безопасной обстановке создавала культуру опьянения. Она была первожрицей Диониса, только сама об этом еще не догадывалась.
Он поднялся и прошелся по комнате, жестикулируя с грацией дирижера, управляющего оркестром из невидимых бутылок.
— Но тут, как водится в патриархальном мире, явились мужики с трофеями и захотели все привилегии себе. Захотели не только мамонта, но и культурный досуг. С развитием земледелия и появлением крепких напитков — тех же дистиллятов — производство усложнилось. Требовало перегонных кубов, меди, какой-никакой науки, сноровки, риска наконец! Винокурение постепенно перекочевало из женской половины дома в мужскую — в сараи, амбары, а позже и на заводы. Мужчина сказал: «Всё, сестрёнка, спасибо за начинание, спасибо за многотысячелетние опытно-конструкторские работы, теперь мы тут сами рулим, а ты иди пока борщ вари и за детьми присмотри». Так что крепкий алкоголь — от арабского «аль-коголь», что означает «сурьма» для подведения глаз, вот метаморфоза-то какая! — так вот, крепкие вещи вроде араки, чачи, а позже и виски с коньяком стали уделом суровых мужских компаний. У очага, у бочки, у перегонного куба. Это стало делом техники, ремесла, а ремесло, как известно, всегда считалось мужским занятием.
Иван Васильевич ловко, с акробатической быстротой, выхватил из шкафа, больше похожего на ларец, бутылку с мутноватой жидкостью и сунул мне под нос этикетку, где было что-то по-грузински, щедро украшенное виноградными гроздьями и кинжалами. Он налил не торопясь, давая жидкости коснуться краев рюмки с коротким, плотным «чоком» стекла, и отставил бутылку в сторону — жестом собственника, знающего цену моменту.
— Вот, попробуй чачи. Не нюхай даже, пей. Нечего тут сюсюкать. — Он плеснул в две пузатые рюмки. — Что чувствуешь?
Жидкость обожгла горло, оставив послевкусие... виноградной косточки, что ли, и какой-то терпкой горной травы, отдающей полынью и дальними кострами. Во рту разлилось тепло, которое мягко, но настойчиво двинулось к голове, на ходу захватывая затылок и виски. Я хотел было ответить что-то пронзительное и умное, но язык вдруг стал чуточку непослушным, и я только крякнул, по-стариковски, зажмурившись. Иван Васильевич расценил это как высшую похвалу.
— То-то же, — удовлетворенно кивнул профессор, наблюдая за выражением моего лица с видом естествоиспытателя, следящего за реакцией подопытной лягушки. — Она прямолинейная. Она агрессивная, если можно так сказать о напитке. Она — охотник. Она — тот самый мамонт, который бьет копытом, прежде чем ты его добудешь. Мужской напиток. В хорошем, архетипическом смысле этого слова. Сила, давление, напор, но с душой.
А вот... — он извлек из другого угла, с этажерки, заваленной старыми журналами «Нива», бутылку изящной формы, напоминающую женский силуэт, — ликер «Бенедиктин». Те же, в сущности, виноградные косточки, но перетертые с нежностью, настоянные на травах, с медом и шафраном. Он ласковый. Он обволакивает. Он не бьет, а уговаривает. Он шепчет, а не кричит. Традиционно — «дамский», хотя, конечно, любой бывалый капитан дальнего плавания, промокший до костей в Северном море, его тоже не побрезгует, чтобы согреть душу.
Мы выпили по рюмке чачи, и профессор, смахнув набежавшую слезу (то ли от крепости, то ли от умиления), продолжил экскурс в историю. Мы плавно пересели на коньяк. Иван Васильевич извлек из недр стола пузатый, запыленный графин с благородной жидкостью и наполнил бокалы, держа графин так, чтобы пробка издала тот самый томный, влажный вздох, какой издает довольная кошка, потягиваясь на солнце.
— Франция, восемнадцатый-девятнадцатый век, — вещал Иван Васильевич, согревая бокал в ладонях и прикрыв глаза от наслаждения. — Послеобеденное время. Мужчины в своих сюртуках и при галстуках удаляются в курительную комнату. Им подают кофе и... коньяк или арманьяк. Крепкие, дубовые, с характером, выдержанные в погребах. Они обсуждают политику, биржевые дела, женщин. А дамы остаются в гостиной, в шелках и кружевах. Им подают... ликеры. Сладкие, тягучие, наливки собственного приготовления. И обсуждают они там... ну, своё, дамское. Балы, наряды, сердечные тайны и, вероятно, тех самых мужчин из курительной. Вот тебе и закрепилось: коньяк — мужской, ликер — женский. Хотя по сути — коньяк из винограда, ликер — из тех же ягод, только с добавлением сахара. Мужчинам, видите ли, надо было думать о высоком и государственном, а сахар, мол, мысли засахаривает, делает их приторными и нерешительными. Чушь, конечно, собачья.
Профессор сделал глоток, зажмурился и поставил бокал на стол с таким видом, будто совершил важное научное открытие.
— Возьми виски. Особенно односолодовый, с торфяным дымком. Шотландия, горы, дожди, вереск. Суровый мужик в клетчатой юбке (ирония судьбы, между прочим!) выходит на ветер, курит трубку и пьет виски, от которого пахнет йодом, дымом и больницей. Вкус — как удар тростью по голове. Всё это создавало образ суровой мужественности. Или ром. Пираты, Карибы, сахарный тростник, грубые паруса, деревянная нога и попугай на плече. Тоже, казалось бы, сугубо мужская история. А текила? Кактус, сомбреро, стреляные гильзы, Хулио Иглесиас на фоне заката? Мачо-напиток.
Тут Иван Васильевич вскочил так резко, что кот, дремавший на подоконнике, подпрыгнул и уставился на хозяина с немым укором. Профессор начал мерить шагами комнату, что всегда означало приближение главной, кульминационной мысли. Половицы под ним скрипели, чучело вороны в треуголке угрожающе качнулось.
— Но вот что интересно! — он воздел палец, и я невольно проследил за ним взглядом, ожидая, что он сейчас проткнет потолок. — Мир-то меняется, голубчик! Двадцатый век всё перетряхнул, как старую перину. Женщины закурили, сели за руль автомобиля, отрезали косы и... начали пить виски. И что выяснилось? Выяснилось, дорогой мой, что виски — он тоже очень разный. Что там, в этом торфяном дыме, можно найти и ноты ириса, и ванили, и полевых цветов. Что ром может быть выдержанным сорок лет и пахнуть не порохом и трюмом, а шоколадом и апельсиновой коркой. Что текила из голубой агавы — это вообще история про сладость, про землю, про солнце, а не про мужскую брутальность и перестрелки с шерифами.
— А вчера, — вдруг совершенно будничным тоном добавил Иван Васильевич, приостановившись и достав из кармана мятую пачку «Беломора», — захожу я, понимаешь, в «Пятерочку» за спичками. А у прилавка — девица. Лет двадцати, в пижамных штанах с единорогами и растянутом свитере. Стоит, хмурит бровки и выбирает между розовым «Бейлизом» и ямайским ромом. И ведь берет ром, представляете?
Прямо так, без кока-колы, чисто «посмотреть, что за зверь». Я ей говорю: «Девушка, вы либо отчаянная, либо знаток». А она: «Я, — говорит, — филолог, мне положено всё попробовать, чтоб знать, о чем Бодлер писал». Вот тебе и эмансипация в действии, и связь поколений.
Он остановился прямо напротив меня и ткнул в мою грудь указательным пальцем, покрытым табачными пятнами.
— Понимаешь, к чему я клоню? Мы сами все эти гендерные границы нарисовали. На стенах пещеры. Потом на стенах средневековых таверн. А сейчас пришла женщина-эмансипе и сказала: «А дайте-ка мне этого вашего „мужского“ виски, да покрепче. И плевать я хотела на ваши стереотипы с высокой колокольни!» И оказалось, что её вкусовые рецепторы ничем не хуже мужских различают оттенки дуба и копчености. А мужик, устав от своей вечной «брутальности», от необходимости быть мамонтом и охотником, с превеликим удовольствием может выпить сладкого ликера, закусывая его мороженым, и не стать от этого бабой в кружевных подвязках. Он станет просто счастливым человеком.
— Вот, попробуй, — Иван Васильевич плеснул в пузатый бокал темно-рубиновой жидкости из графина, с которым я застал его в начале. — Портвейн. Токайское. Знаешь, что это? Это «король десертных вин» или «королева»? Как тебе больше нравится, так и называй. Венгры его делали веками, в буквальном смысле выпаривая виноград на солнце. Он сладкий, густой, как патока, с нотами кураги, меда и старого чердака. Казалось бы — ну чисто женская история, дамское развлечение. Но знаешь, кто его обожал? Вольтер. Бетховен. Суровые мужики, которые могли себе позволить эту сладость, не роняя своего достоинства. Потому что они знали: за внешней сладостью скрывается мощь, сложность, та же философия, только в жидком, текучем виде.
Мы сделали по глотку. Портвейн и правда оказался удивительным: сладость не приторная, не навязчивая, а глубокая, с приятной терпкостью, которая обволакивала небо и мягко, но настойчиво просилась еще. Тепло разлилось по телу, и комната профессора показалась мне еще уютнее, а чучело вороны — почти родным.
— Водка, — продолжил Иван Васильевич, отставляя портвейн в сторону и доставая из морозилки, встроенной прямо в книжный шкаф (за томами Брокгауза и Ефрона), запотевший графин. — Иной читатель, глядя на такие книжные стеллажи, подумает, что здесь хранят знания. Ан нет, здесь хранят градус. И это, батенька, тоже форма знания. — Он с любовью протер заиндевевшее стекло. — Вот уж где, кажется, абсолютный бесполый кристалл. Химически чистая субстанция, этиловый спирт, разбавленный водой. Но и тут народ ухитрился напридумывать. Водка с перцем — мужская, потому что огонь, вызов, экстрим. А водка с брусникой или лимоном — женская, потому что ягодка, кислинка, нежность. Ерунда! Водка — она сама по себе. Это просто инструмент, скальпель хирурга. Можно им камни из почек удалять, а можно кружева на обеденной салфетке вырезать. Вопрос не в инструменте, а в руках, которые его держат, и в задаче, которую эти руки решают.
Он налил мне немного абсента из бутылки, за которой пришлось лезть под диван. Плеснул воды на специальную ложку с сахаром, и мутное молочно-зеленое облачко заклубилось в бокале, закручиваясь причудливыми спиралями.
— А вот это — самый женский напиток, который я знаю, — неожиданно сказал профессор, и я поперхнулся от неожиданности. Абсент — фея зеленого тумана, символ декаданса и богемы, им бредили художники и поэты, и всё это — исключительно мужские лица, обросшие бородами.
Я хотел было возразить, вспомнив всех этих бородатых импрессионистов с Монмартра, но язык уже приятно отяжелел, а в голове поселилась та самая ленивая нега, при которой спорить так же бессмысленно, как доказывать коту, что он не прав.
— Нет, ты только посмотри на эту метаморфозу! — он покачал бокал, любуясь игрой света, и я послушно уставился в мутно-зеленую глубину. — Он же играет с тобой. Он меняется на глазах, прямо сейчас, у тебя в руке. Он зеленый, как глаза русалки, как лесная тень. Он требует целого ритуала, церемонии, ухаживания. Он сначала обжигает горькой полынью, а потом окутывает легким анисовым туманом, в котором начинают мерещиться чудеса и черти. Это кокетство в чистом виде. Это загадка. Это женщина. Но пьют-то его, как водится, опять же все, кому не лень.
Мы замолчали. В комнате, заставленной бутылками и диковинками, пахло полынью и дубом, анисом и старым табаком. На столе теснились графины, рюмки, бокалы — целая ООН в миниатюре, международный симпозиум алкогольных держав.
— Так что я тебе скажу в итоге, голубчик, — подвел черту Иван Васильевич, грузно откидываясь в кресло, отчего бедные пружины жалобно взвыли. — Вопрос твой — чистейшая риторика, достойная древних греков. Гендера у алкоголя нет. Это фикция, мираж, оптический обман. Есть у нас в голове картинки, навязанные традицией и рекламой: если напиток пахнет дымом, кожей и порохом — значит для мальчиков, если ванилью, цветами и шоколадом — для девочек. Но это всё театр, маскарад. Это мы сами, как умелые режиссеры, развесили эти таблички. А хороший алкоголь, как и хороший человек, — он вне этих глупых категорий. Он просто есть. Он — характер. И характер этот не имеет пола. Сегодня ты хочешь быть нежным и загадочным — пьешь ликер и чувствуешь себя томной герцогиней из романов Вальтера Скотта. Завтра хочешь быть грубым и прямолинейным — глушишь торфяной виски и чувствуешь себя горным шотландцем, готовым к обороне замка. Алкоголь — это зеркало, в которое смотрится наша душа. А у души, сам знаешь, пола нет. Душа она и есть душа.
— Так есть ответ-то? — спросил я, чувствуя, как приятное портвейновое тепло окончательно растворило все мои сомнения, превратив их в легкую, приятную дымку.
Иван Васильевич хитро, по-гусарски, закрутил ус, отчего один его кончик встал торчком, и пододвинул ко мне пузатую рюмку с остатками чачи.
— А тебе, милый, не всё ли равно? Главное, чтобы наливающий был человеком хорошим и смотрел на тебя с добрым чувством. А остальное — предрассудки, от которых один шаг до ханжества.
Он на секунду замолчал, и в паузе этой вдруг явственно слышно стало, как за окном, в осенней мгле, стучит по карнизу забытый кем-то лист жести. Или это ветер? Или просто игра нагретого коньяком и разговорами воображения, которому вдруг почудилось, что мир за окном тоже требует своего участия в нашем маленьком симпозиуме?
— Давай-ка лучше выпьем по последней, безо всякого гендера, — мягко прервал тишину Иван Васильевич. — За дружбу. И за то, чтобы в наших зеркалах отражался тот свет, что мы ищем на дне бокала.
Друзья, собутыльники (в хорошем, интеллигентном смысле этого слова) и просто сочувствующие!
Если вам зашла наша сегодняшняя дегустация с философским уклоном, если вы тоже когда-нибудь задумывались, не надевает ли ваш любимый виски кружевные подвязки, а ликер — гусарские подтяжки — милости прошу в гости!
Мой уютный уголок на Дзене, где пахнет типографской краской, старыми книгами и иногда — хорошим коньяком:
Там я (в соавторстве с Иваном Васильевичем и его рыжим котом, который, кстати, требует гонорар в виде валерьянки) продолжаю наводить философский марафет на полках с литературой и напитками.
Чего от вас хочу, как тот самый наливающий с добрым чувством?
· Подписку — чтоб не потеряться в ленте, как тот самый огурец в банке у Ивана Васильевича.
· Лайк — если текст зашел, как чача по накатанной.
· Комментарий — спорьте, соглашайтесь, предлагайте свои темы. Есть мнение, что лучшие истины рождаются именно в таких спорах, под легкий градус и хорошую закуску.
Стучитесь, наливаем! 🥃