Присаживайся, Люда, не стой в дверях. Чайник как раз вскипел. Знаешь, я на работе за день так наговорюсь — я же дефектолог, всё время звуки из детей вытягиваю, — что дома мне нужна звенящая тишина. Наверное, поэтому я так долго не замечала, что в моей собственной семье «звуки» давно стали фальшивыми. Как будто у Вити в один момент пропал «р» и «л», и осталась одна скользкая, шипящая ложь.
Мы в Тюмени прожили двенадцать лет. Витя — крепкий мужик, менеджер, я — бюджетница со «сложными» детьми. Дачу в Березниках мы строили шесть лет. Как строили... Квартиру в Тобольске, что мне от отца осталась, я продала. До копейки всё в этот сруб вложила. Сама плитку выбирала, сама по строительным рынкам ездила. Витя тогда только посмеивался: «Наташ, ну ты же у нас контролёр, тебе и карты в руки». Я и контролировала. Вот только оформили мы её на него — он так убедительно пел, что ему для «статуса» в бизнесе нужно иметь недвижимость на своё имя. Верила. Любила же.
Всё вскрылось в прошлый четверг. Витя был в душе, а его телефон на кухонной столешнице ожил. Я не из тех, кто шпионит, правда. Но когда на экране всплывает сообщение от контакта «Малышка 💕», любая женщина хотя бы посмотрит. У меня внутри всё похолодело — неужели любовница? Оказалось, хуже.
— Витенька, — писала «Малышка» (это он маму свою, Раису Борисовну, так нежно записал, представляешь?), — всё проверила в личном кабинете. Дача теперь официально на мне. Завтра приеду, будем обмывать. Наташке пока ни слова, пускай помучается, когда узнает.
Я стояла и смотрела на этот текст, а в ушах стоял такой гул, будто я в кабине самолёта. Дача. Моя дача, в которую я вложила не только деньги отца, но и все свои отпускные за пять лет. Он просто взял и подарил её матери. Втайне. Без единого слова.
В этот момент из ванной вышел Витя. Весёлый, пахнущий гелем. — Наташ, ты чего застыла? Опять на работе Серёжа твой не заговорил? Бросай ты это дело, одни нервы.
Я медленно положила телефон на место. Моё лицо — моя профессиональная маска. Дефектолог должен быть спокоен, иначе ребёнок сорвётся. — Нет, Вить. Всё нормально. Просто задумалась. Ты на субботу соседей звал в Березники? — Конечно! — он просиял. — Погода — золото. Отдохнём.
И я промолчала. Ни слова не сказала про «Малышку», ни одной тарелки не разбила. Знаешь, Люда, в тот момент во мне проснулся такой холодный контролёр, что я сама себя испугалась. Я начала считать шаги. До субботы оставалось два дня.
В субботу в Березниках было жарко. Витя суетился у мангала, Саныч с соседнего участка уже принёс свою настойку. Прикатила и Раиса Борисовна на своём ярко-красном «Ниссане». Вид у неё был такой, будто она приехала не на шашлыки, а принимать парад. Она ходила по моим грядкам с клубникой, трогала мои розы и кривилась: — Тут надо всё перекопать, Наташенька. Теплицу снесём, она вид портит. Я здесь беседку поставлю, японскую.
Я молча резала овощи на веранде. Соседи смеялись, музыка орала, а я чувствовала, как по спине стекает капля пота. Витя уже прилично выпил. Он всегда хмелел быстро, и из него начинала лезть этакая хозяйская спесь.
В разгар застолья он вдруг постучал вилкой по бокалу. — Друзья! Минуточку внимания! — заорал он, обнимая мать за плечи. — У нас сегодня большой повод. Я решил, что справедливость должна быть. Мама всю жизнь мечтала о доме, и вот... Дача теперь официально принадлежит Раисе Борисовне! По договору дарения!
Тишина повисла такая, что слышно было, как муха бьётся о стекло. Все знали, чьи это деньги. Соседка Иванова даже огурец выронила.
Я медленно встала. Витя смотрел на меня с вызовом, ждал истерики. Раиса Борисовна победно поджала губы. — Витя, это твоё окончательное решение? — спросила я тихо. — А я тебя не спрашивал! — рявкнул он, и его лицо пошло пятнами. — Ты здесь вообще никто. Приживалка безродная. Жила здесь, пока я позволял. А теперь — всё, лавочка закрыта. Смирись и не позорься.
Я посмотрела на него. На мужчину, с которым двенадцать лет делила всё. И знаешь, мне вдруг стало так... никак. Ни боли, ни слёз. Просто осознание: передо мной чужой, мелкий человек.
— Хорошо, — сказала я, поправляя салфетку. — Дача так дача.
Я промолчала весь вечер. Слушала, как Раиса Борисовна распоряжается, какие деревья она спилит. Слушала, как Витя обещает ей новый забор. Я даже улыбалась, когда они чокались за «новую хозяйку».
Они думали, что я сломалась. Они думали, что я проглотила это унижение, потому что мне некуда идти. Они не знали, что, пока они пили за сделку, я в уме уже составляла план.
Витя не знал, что полгода назад, когда он начал странно прятать телефон, я — тот самый «контролёр» — зашла в МФЦ. Не для слежки, а просто на всякий случай. И подала через Госуслуги одно маленькое, формальное заявление: «Запрет на совершение регистрационных действий с недвижимостью без личного участия собственника». Но дача-то была на нём...
Только вот была одна деталь, про которую Витя, в своей пьяной уверенности, напрочь забыл. Или не придал значения.
Когда мы оформляли участок, я, будучи параноиком со стажем, уговорила его подписать одну бумагу у нотариуса. Соглашение о разделе имущества, где чёрным по белому было написано: эта дача, независимо от того, на ком она числится, признаётся моей личной собственностью в случае совершения любых сделок без моего письменного согласия. Он тогда подписал не глядя, смеялся: «Наташ, ну ты и бюрократка!».
— Ты куда? — лениво спросил Витя, когда я в десять вечера начала собирать сумку. — В город. Завтра на работу, забыла? — Ну вали, вали, — он махнул рукой. — Мама здесь останется, обживаться будет.
Я вышла за калитку. В сумке лежал ноутбук и та самая папка. До открытия МФЦ оставалось десять часов. До подачи на развод — одиннадцать.
Знаешь, Люда, я ту ночь не спала. Сидела на кухне в нашей городской квартире, пила остывший чай и смотрела, как светает над Тюменью. Руки не тряслись. В голове была только одна мысль: завтра — это уже сегодня. И сегодня я верну себе своё.
В ту ночь я так и не легла. Знаешь, Люда, когда двенадцать лет жизни летят в тартарары, спать как-то не получается. Я сидела на нашей кухне, смотрела на Тюмень, залитую неоновым светом, и слушала тишину. Странно, но в пустой квартире мне было спокойнее, чем там, в Березниках, под шум пьяного смеха и запаха шашлыка. Я перебирала бумаги в своей «волшебной» папке.
Витя всегда называл меня «человеком-инструкцией». Смеялся, когда я подшивала чеки на стиральную машину или хранила договора на установку окон. А я просто дефектолог, я знаю: если в системе есть сбой, его нужно задокументировать, иначе ничего не исправишь.
Мой план был прост и холоден, как лед в Оби. Когда мы оформляли ту дачу, я настояла на заключении нотариального соглашения о разделе имущества. Витя тогда только-только начал заглядываться на «большой бизнес», и я убедила его, что это — страховка. Мол, если у него возникнут долги по фирме, дачу не заберут, потому что по этому соглашению она — моя. Он подписал, почти не читая, уверенный, что я никуда не денусь. И вот эта бумажка сейчас лежала передо мной. По закону, он не имел права совершать никаких сделок с этим участком без моего письменного, нотариально заверенного согласия. А Росреестр… что Росреестр? Они проверяют документы, но если в базе нет отметки о таком соглашении, они могут и пропустить сделку «дарения».
Ровно в восемь утра я уже стояла у дверей МФЦ на улице Водопроводной. Внутри пахло старой бумагой и дешевым кофе из автомата. Девушка в окошке посмотрела на меня устало.
— Мне нужно подать заявление о признании сделки недействительной и наложить обеспечительные меры на объект недвижимости, — сказала я, выкладывая документы.
Она начала вводить данные, и тут её брови поползли вверх. — Ой, а у вас тут вчерашним числом регистрация перехода права собственности прошла. Дарение на… Раису Борисовну? — Именно, — кивнула я. — Только вот даритель не имел права этого делать. Вот нотариальное соглашение. Видите пункт пять? «Любое отчуждение имущества без письменного согласия супруги является ничтожным».
Девушка застучала по клавишам быстрее. Знаешь, Люда, в этот момент я чувствовала себя хирургом, который вырезает опухоль. Больно, страшно, но если не сделать — конец. Я написала заявление, приложила копии. Теперь в базе Росреестра загорелся «красный свет». Пока суд не разберется, никакая Раиса Борисовна не сможет там ни беседку японскую поставить, ни розы мои выкопать.
Потом я поехала к адвокату. Марина, моя старая знакомая, приняла меня без очереди. Она долго листала документы, качала головой, а потом сняла очки и посмотрела на меня: — Наташ, ты понимаешь, что это война? Он же просто так это не оставит. Дача стоит миллионов пять сейчас, с учетом дома и коммуникаций. — Марин, я не за деньги воюю. Я за то, чтобы меня об землю не вытирали. Он при соседях назвал меня приживалкой. В моем доме. Который я строила на деньги своего отца. — Поняла, — коротко ответила она. — Пиши исковое. О признании сделки ничтожной и… о разводе сразу будем подавать?
Я замерла. Одно дело — воевать за дачу. Другое — зачеркнуть двенадцать лет. Я вспомнила, как мы с Витей выбирали обои в эту квартиру. Как он привез мне огромный букет лилий, когда я защитила категорию. Как мы мечтали, что на той самой веранде будем внуков нянчить…
Рука дрогнула. В горле встал колючий ком. Знаешь, Люда, в этот момент мне захотелось всё бросить. Позвонить ему, сказать: «Витя, ну зачем ты так? Давай всё отменим, я прощу, только верни как было». Страх одиночества в сорок лет — это тебе не шутки. Кажется, что впереди только пустая квартира и работа до темноты.
Но тут я вспомнила его лицо вчера. Ту пьяную, сытую ухмылку. То, как он меня за плечо дернул перед Санычем и Ивановой. «Приживалка безродная».
— Пиши, Марин, — твердо сказала я. — И на развод, и на раздел имущества. Пополам всё, кроме дачи. Дачу я заберу полностью, она по соглашению моя.
Из офиса адвоката я вышла в двенадцать дня. Ровно через двенадцать часов после того, как я уехала из Березников. В телефоне было сорок пропущенных от Вити и десяток сообщений от свекрови. «Наталья, ты где? Совсем совесть потеряла? Тут гости, а хозяйки нет!». «Наташа, Витя сказал, что ты обиделась на правду. Будь умнее, возвращайся, поможешь мне грядки перепланировать».
Я не отвечала. Я пошла в кафе, заказала себе самый дорогой салат и ела его, не чувствуя вкуса. Я ждала.
Витя приехал в город к вечеру. Я услышала, как ключ поворачивается в замке — этот звук всегда раньше вызывал у меня радость, а теперь… теперь я только крепче сжала край кухонного стола.
Он вошел шумный, злой, пропахший костром и перегаром. — Ты что, совсем с катушек съехала?! — заорал он прямо с порога. — Бросила мать, бросила гостей! Ты хоть представляешь, как это выглядело перед Санычем? Устроила тут демарш!
Я сидела у окна, не включая свет. — Как это выглядело, Витя? Наверное, так же, как и твое объявление о том, что ты подарил мой дом своей матери? — голос мой был тихим, «профессиональным». — Твой дом? — он хохотнул, швыряя ключи на тумбочку. — Юридически он мой! Был мой — стал мамин. И вообще, закрой рот. Попсиховала и хватит. Иди ужин разогревай, я голодный как собака. Мать там осталась, в понедельник поедешь, поможешь ей вещи перевозить.
Я медленно встала и положила перед ним на стол лист бумаги. Это была копия заявления из МФЦ с отметкой о принятии.
— Что это? — он нахмурился, вглядываясь в текст. — Это конец твоей «сделке», Витя. Я наложила запрет. Нотариус подтвердил, что без моего согласия ты не имел права даже гвоздь в ту дачу забить, не то что дарить её. Сделка будет аннулирована судом. Марина уже подала иск.
Он читал молча. Я видела, как краска сходит с его лица. Пятна на щеках стали серыми. — Ты… ты что наделала? — прошептал он. — Ты понимаешь, что я матери уже пообещал? Она там уже половину сарая разобрала под свою беседку! — Это её проблемы, Витя. И твои. А вот это — копия иска о разводе.
Он посмотрел на меня так, будто я вдруг заговорила на китайском. — Какой развод? Наташ, ты чего? Ну перегнул я вчера, ну выпили… Мать просила, ей спокойнее, когда на ней что-то числится. Мы же семья! — Семья не ворует друг у друга, Витя. Семья не унижает при соседях. Семья — это не когда один «контролер», а другой — паразит.
Он вдруг сорвался. Схватил этот листок, скомкал его и швырнул мне в лицо. — Да ты кто такая?! Ты без меня подохнешь в своей школе со своими дебилами! Ты копейки считала, пока я в бизнесе крутился! Да я тебя… я тебя из этой квартиры вышвырну! Она на мне!
— Квартира куплена в браке, Витя. Пополам. А вот дача — полностью моя. И я советую тебе сейчас собрать вещи и уехать к маме. В Березники. Пока там еще замок не сменили.
В этот момент зазвонил его телефон. На экране высветилось: «Малышка 💕». Витя дрожащими руками нажал на кнопку. Из трубки донесся визг Раисы Борисовны — такой громкий, что слышно было даже мне: — Витенька! Что происходит?! К воротам какой-то мужик приехал, говорит, он из охраны СНТ, требует ключи! Говорит, что Наталья Петровна аннулировала доверенность на въезд! Витя, меня из дома выставляют!
Я посмотрела на Витю. Он осел на пуфик в прихожей, выронив телефон. Его хваленая спесь осыпалась, как старая штукатурка.
— Ты… ты правда это сделала? — он поднял на меня глаза. В них не было раскаяния. Только животный страх потерять комфорт.
— Правда, Витя. Иди. Мама ждет.
Знаешь, Люда, когда дверь за ним захлопнулась, я не почувствовала торжества. Я просто села на пол в прихожей и заплакала. Не по нему — по тем годам, которые я потратила, пытаясь «выправить» его характер, как я выправляю речь своим ученикам. Я ведь знала, что он такой. Всегда знала. Но верила, что если я буду идеальной, если всё буду контролировать — у нас будет настоящая семья.
Какая же я была дура.
Знаешь, Люда, самое тяжёлое в «красивых» историях о мести — это то, что за кадром всегда остаются месяцы нудной, выматывающей серости. В кино как? Она хлопнула дверью, и в следующем кадре уже идёт по набережной в новом пальто, сияющая и независимая. В жизни после того, как за Витей закрылась дверь, я полгода провела в судах, МФЦ и кабинетах юристов.
Суд по аннулированию сделки дарения длился долго. Раиса Борисовна, та самая «Малышка», быстро сменила милость на яростный визг. Она наняла какого-то адвоката-недоучку, который пытался доказать, что наше нотариальное соглашение о разделе имущества было подписано Витей «в состоянии аффекта» или под давлением. Можешь себе представить? Взрослый сорокалетний мужик, менеджер, и «под давлением» жены-педагога.
Мне пришлось возить в суд характеристики с работы, подтверждать свои доходы, доказывать, что деньги от продажи тобольской квартиры пошли именно на фундамент и сруб. Это было унизительно — копаться в собственном прошлом, как в мусорном баке, вытаскивая на свет старые квитанции и чеки, которые я так бережно хранила.
Витя за это время успел сменить три стадии. Сначала он мне угрожал — звонил по ночам, обещал, что я «захлебнусь в своих бумажках», и что он наймёт таких людей, которые быстро объяснят мне, чья это дача. Я просто блокировала номера. Потом началась стадия «прозрения». Он караулил меня у коррекционного центра, где я работаю. Выглядел паршиво: помятый, в неглаженой рубашке, глаза красные.
— Наташ, ну мы же родные люди, — канючил он, пытаясь взять меня за руку. — Ну бес попутал. Мать насела: «Хочу домик, хочу домик». Я же для нас старался, чтобы у неё свой угол был, чтобы она к нам в Тюмень реже ездила. Вернись, а? Я всё перепишу обратно, всё на тебя оформлю.
Я смотрела на него и видела не мужа, а одного из своих учеников с задержкой развития. Только те дети не виноваты в своём недуге, а Витя свой диагноз — «хроническая подлость» — взращивал годами.
— Вить, — сказала я тогда, глядя прямо в его бегающие глаза. — Ты ведь даже сейчас не понимаешь. Дело не в сотках и не в заборе. Дело в том, что ты меня предал. Втихую. А потом ещё и грязью облил перед соседями. Ступай к маме. Она тебя пожалеет.
Третья стадия была самой противной — финансовая война. При разделе нашей городской квартиры он бился за каждый стул. Пытался доказать, что мой старенький ноутбук, на котором я пишу планы занятий, — это предмет роскоши. Требовал раздела даже моих рабочих пособий и дидактических игр для детей. В итоге квартиру мы продали. Поделили деньги пополам, как и положено по закону.
На свою долю я купила крохотную однушку на окраине, в районе ММС. Далеко от центра, зато окна выходят на березовую рощу.
А дачу... Дачу я отсудила. Сделка была признана ничтожной. Когда пришло решение суда, Раиса Борисовна отказалась отдавать ключи. Пришлось ехать в Березники с участковым и вскрывать замки.
Знаешь, Люда, я зашла в тот дом и... ничего не почувствовала. Ни радости, ни торжества. В гостиной стоял запах дешёвых сигарет — Витя курил прямо в доме, пока я не видела. На веранде валялись разбитые горшки с моей геранью. Свекровь всё-таки успела там «похозяйничать». Я походила по комнатам и поняла: я не смогу здесь жить. Это место больше не было моим «местом силы». Оно пахло предательством.
Я выставила дачу на продажу в тот же день. Продала быстро, благо место хорошее. Деньги положила в банк. Это мой «фонд тишины».
Сейчас моя жизнь — это работа и тишина. У меня стало больше частных уроков, потому что ипотека на однушку сама себя не выплатит. К вечеру руки дрожат от усталости, когда считаю мелочь на кассе в «Пятёрочке» — стараюсь экономить, чтобы быстрее закрыть долг перед банком.
Моя мама меня не поддержала. — Ох, Наташка, — вздыхала она по телефону. — Ну все же мужики гуляют или чудят. Витя хоть не пил запоями. Терпела бы, жила бы сейчас в большой квартире, на дачу бы ездила. А теперь что? Одинокая разведенка в сорок лет. Кому ты нужна?
Я не злюсь на маму. У неё своя логика, логика выживания. А у меня — своя.
Недавно видела Витю в торговом центре. Он был с какой-то женщиной, помоложе меня. Она смеялась, а он привычным жестом лез в карман за телефоном — видимо, опять «Малышка» звонила. Он меня не заметил, а я быстро свернула в другой отдел. Сердце даже не ёкнуло. Только противно стало, как будто нечаянно в лужу наступила.
Трудно ли мне? Да, Люда, очень. Иногда ночью я просыпаюсь от тишины и по привычке прислушиваюсь — не повернулся ли он на другом боку, не заворчал ли во сне. А потом вспоминаю: я одна. И в этом «одна» столько же холода, сколько и свободы.
Зато теперь я точно знаю: никто не перепишет мою жизнь за моей спиной. Никто не назовёт меня приживалкой в моём собственном доме.
Я вот вчера купила себе новую герань. Поставила на подоконник в своей маленькой кухне. Она ещё не цветет, только почки пустила. Но я подожду. У меня теперь много времени.
Победа, она ведь не в том, чтобы уничтожить врага. Она в том, чтобы больше никогда о нём не вспоминать.
Вот и вся история. Пей чай, а то совсем остыл. А мне ещё к завтрашнему занятию с маленьким Алёшей готовиться — мы с ним завтра будем учиться говорить звук «р». Трудно идёт, но мы справимся. Главное — правильная артикуляция. И честность. Без неё никакой звук не встанет на место.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
