Вера Николаевна позвонила маме в воскресенье – как обычно, после обеда. Мама взяла трубку не сразу. Слишком долго пришлось ждать.
– Ничего, ничего, я просто запуталась в кнопках, – сказала мама голосом, которым говорят, когда ничего хорошего.
Восемьдесят два года. После инсульта. Живёт одна в двушке на Щербакова.
Вера спросила про таблетки, про давление, про соседку Тамару – та иногда заходила. Мама отвечала коротко. Потом помолчала и сказала – тихо, почти шёпотом, словно и не Вере, а в пространство:
– Верочка, я тут упала вчера. Несильно. Просто в ванной. Ничего не сломала, не пугайся.
И позвонила только сейчас.
Вера закрыла глаза. Досчитала до трёх. До пяти не смогла.
В тот же вечер она нашла объявление – сиделка на три часа в день, пять дней в неделю. Пятнадцать тысяч в месяц. Нормальная женщина, с рекомендациями, с опытом. Вера даже созвонилась. Всё уладила. Оставалось одно – сказать Сергею.
Они сидели после ужина. Сергей смотрел какой-то канал про охоту, хотя никогда в жизни не охотился. Вера выключила звук.
– Я хочу нанять маме сиделку, – сказала она. – Она упала вчера. Я не могу так больше.
Сергей посмотрел на неё. Потом на экран. Потом снова на неё.
– Сколько?
– Пятнадцать тысяч.
Пауза. Такая пауза, когда человек не думает – он уже всё решил, просто выдерживает дистанцию.
– Хочешь помогать своей маме – ищи вторую работу, – сказал он и прибавил звук.
Вера молча встала, отнесла чашку на кухню, вымыла её, поставила на сушилку.
А внутри что-то сдвинулось.
На следующий день Сергей за завтраком достал тетрадь.
Такие покупают школьникам.
– Вот, – сказал он, положив её рядом с Вериной чашкой. – Будем вести учёт.
Вера посмотрела на тетрадь. Потом на мужа. Сергей уже намазывал масло на хлеб – спокойно, деловито, как человек, который принял правильное решение и доволен собой.
– Какой учёт, Серёж?
– Расходов. Совместных и личных. Чтобы всё было честно.
Вера взяла тетрадь. Открыла. Там уже были столбики. Рукой Сергея, аккуратным инженерным почерком: «общее», «твоё», «моё».
Она закрыла тетрадь и положила обратно.
Ничего не сказала. Просто допила кофе и ушла на работу.
В офисе Вера просчитывала сметы, подписывала акты, отвечала на звонки. Привычный ритм, привычный шум. Но где-то в голове сидела эта тетрадка в клетку и не уходила.
В обед она позвонила маме.
– Как ты?
– Хорошо, Верочка. бульончик сварила. Немного, но сварила.
Мама сама готовила. Держась за стену, наверное. После инсульта правая рука слушалась плохо – Вера знала это, но старалась не думать об этом. Это было слишком невыносимо.
– Мам, я переведу тебе деньги сегодня. Там женщина есть, Галина Ивановна. Она будет приходить.
– Да не нужно, Верочка, я сама.
– Мам.
Пауза.
– Ну ладно, – сказала мама тихо. – Спасибо, доченька.
Вот и всё. Три секунды разговора, и вопрос решён. Вера открыла мобильный банк. Пятнадцать тысяч. Со своей карты.
Она не сказала Сергею.
Первый раз за тридцать два года она что-то не сказала намеренно.
Три недели прошли тихо. Галина Ивановна оказалась женщиной основательной – приходила вовремя, готовила обед, гуляла с мамой во дворе. Мама даже немного повеселела. Позванивала чаще. Рассказывала, что Галина Ивановна умеет делать расстегаи и что у неё взрослый сын в Екатеринбурге.
Вера слушала и думала: вот. Всего пятнадцать тысяч. И уже спокойна за маму.
А потом Сергей полез в её телефон. Не со злым умыслом, нет. Просто искал их общую фотографию с дачи – куда-то в разговоре понадобилась. И увидел историю переводов.
Вера хлопотала по дому. Сергей сидел на кухне. Телефон лежал посередине стола.
– Садись, – сказал он, когда она вошла.
Голос был ровный. Это было хуже крика.
– Ты переводишь ей деньги?
– Да.
– Без согласования со мной.
– Ты уже ответил на этот разговор. Тетрадкой в клетку.
Сергей встал. Прошёлся по кухне – два шага туда, два обратно, кухня маленькая.
– Так ты считаешь, что имеешь право тратить наши деньги туда, куда я не согласен?
– Это моя зарплата, Серёж.
Он посмотрел на неё долго. Как на человека, которого не узнаёт.
– Ты изменилась, – сказал он.
– Может быть.
– Мне это не нравится.
– Я знаю.
Скандал вышел некрасивый. Не с битьём посуды, нет, они оба были людьми воспитанными. Но слова говорились такие, что посуда была бы честнее. Сергей повторял: «твоя мать – твои проблемы». Вера молчала. Потом не выдержала:
– Серёж, а твоя мать? Помнишь, мы ей десять лет на дачу ездили каждые выходные? Я грядки полола. Я варенье варила. Я её в больницу возила, когда у неё было колено. Это было «наше» или «твоё»?
Сергей замолчал. Это было попадание. Точное, без промаха.
– Это другое, – сказал он глухо.
– Конечно, – согласилась Вера. – Всегда другое.
Утром Сергей объявил про раздельный бюджет. Официально. Даже распечатал что-то с интернета – статью про «финансовую независимость в браке». Как будто это была не месть, а прогрессивный взгляд на отношения.
– Каждый платит своё. Пополам коммуналка, продукты. Остальное по отдельности.
Вера взяла распечатку. Прочитала. Положила на холодильник.
– Хорошо, – сказала она.
Сергей явно ждал другого. Слёз, может быть. Или возражений. Или долгого разговора за ужином. Он не ждал вот этого спокойного «хорошо» – такого, будто она уже думала об этом сама.
Он ушёл в комнату. Включил телевизор. Охота. Снова охота.
А Вера стояла у окна и смотрела на двор. И думала не о деньгах. И не о маме. И не о Сергее.
Она думала: а нужен ли мне такой брак?
Квартира совместная. Дача его, по документам. Машина его. Дети выросли, разъехались. Подруги, те, с которыми она раньше ходила в кино, куда-то растворились за эти годы.
Галина Ивановна позвонила в четверг, в начале второго.
Вера была на совещании. Телефон лежал экраном вниз – она всегда так делала на совещаниях, это было правило. Но что-то заставило её перевернуть. Интуиция. Или та часть дочери, которая никогда по-настоящему не отключается.
«Гал. Ив. (мама)»– высветилось на экране.
Вера вышла, не объяснив ничего.
– Вера Николаевна, вы не пугайтесь, – начала Галина Ивановна. И Вера сразу поняла: надо пугаться. Именно так говорят, когда надо пугаться. – Нина Васильевна с утра плохо себя чувствует. Речь смазалась немного. И рука правая совсем не слушается. Я скорую вызвала, они уже едут.
Вера не помнила, как вернулась в зал совещания. Не помнила, что сказала. Помнила только – сумка, пальто, лестница, улица. Холодный воздух ударил в лицо.
Она взяла такси. Смотрела в окно на осенний город – жёлтый, мокрый, равнодушный – и думала только об одном: только бы успеть. Только бы.
Мама лежала в больнице на Войковской. Третий этаж, неврология. Палата на четверых – казённые кровати, казённый запах, казённый свет. Нина Васильевна выглядела маленькой. Очень маленькой, словно за один день она усохла, стала меньше ростом, легче.
Но узнала Веру сразу. И даже улыбнулась – левым уголком рта, правый пока не слушался.
– Приехала, – сказала она. Слово вышло чуть размытым, но вышло.
– Приехала, мам.
Вера взяла её левую руку. Та сжала в ответ.
Врач говорил про повторный эпизод, про динамику, про наблюдение. Вера кивала и запоминала. Она умела слушать – годы в бухгалтерии научили держать в голове несколько потоков одновременно. Цифры, сроки, риски.
Только сейчас это была не смета.
Это была мама.
– Минимум неделю, – сказал врач. – Потом посмотрим.
– Я останусь, – сказала Вера.
– Здесь нельзя ночевать, у нас не...
– Рядом. Я сниму квартиру рядом. Или у неё побуду, пока можно. Я останусь.
Врач лишь плечами пожал. Не его дело.
Домой Вера вернулась поздно – за вещами. Сергей сидел с телефоном, ужин стоял нетронутый. Он не ел без неё – это была единственная его семейная традиция, которую Вера всегда замечала и всегда ценила. Но это было раньше.
– Мама в больнице, – сказала она прямо с порога. – Я беру отпуск и уезжаю к ней.
Сергей поставил телефон.
– На сколько?
– На столько, на сколько нужно.
– Вера. – Голос стал другим. Тем самым – ровным, предупреждающим. – У тебя работа. У тебя квартал закрывается.
– Я договорюсь. Возьму удалённо часть.
– Это несерьёзно.
– Серьёзно – это когда у человека инсульт, Серёж.
Он встал. Прошёлся. Снова эти два шага – туда, обратно. Кухня всё такая же маленькая.
– Слушай, – сказал он, и в голосе появилось что-то примирительное, почти мягкое. Вера знала эту интонацию. Она появлялась, когда он хотел казаться разумным. – Ну что ты там сделаешь? Врачи есть. Сиделка твоя есть. Ты же не медик. Ты просто будешь сидеть и нервничать рядом.
– Да, – согласилась Вера. – Именно. Буду сидеть рядом.
– Это неэффективно.
Вера остановилась.
Она смотрела на мужа, на этого шестидесятилетнего мужчину с залысинами и здравым смыслом, который только что назвал присутствие рядом с умирающей матерью неэффективным.
– Серёж, – сказала она медленно. – Я еду.
– Если ты уедешь сейчас – вот так, без разговора, без...
– Мы разговариваем.
– Это не разговор! – он повысил голос. Первый раз за весь вечер. – Ты меня не слышишь! Ты вообще меня не слышишь последний месяц! Ты стала какая-то...
– Какая?
Пауза.
– Чужая, – сказал он. Тихо. Почти беспомощно.
И вот это неожиданно задело. По-настоящему. Потому что было правдой.
Вера молчала секунду. Две.
– Может быть, Серёж, я просто стала собой.
Она прошла в спальню. Достала дорожную сумку.
Сергей встал в дверях.
– Вера. Я прошу тебя подумать.
– Я подумала.
– Если ты сейчас переступишь этот порог, – он сделал паузу. – Можешь не возвращаться.
Вера застегнула сумку.
Подняла голову. Посмотрела на него долго, внимательно, как смотрят на что-то, что хотят запомнить.
– Серёж, – сказала она. Голос был ровный. Без дрожи. – Твоя мама умерла восемь лет назад. Я была рядом. Всё время. Помнишь?
Он не ответил.
– Я готовила. Я стирала её вещи. Я сидела с ней ночами, когда тебе надо было на работу. Я держала её за руку в последний день. Это было эффективно?
Она взяла сумку. Надела пальто. Обулась. Всё – медленно, аккуратно, как будто времени было много. Как будто ничего не горело.
У двери обернулась.
Сергей стоял посреди прихожей с растерянным лицом. Может быть, он ждал, что она остановится. Что скажет: ладно, давай поговорим. Что всё пойдёт по привычному сценарию.
Как было все эти тридцать два года.
– Я у мамы, – сказала Вера. – Если что-то случится, позвони.
И вышла.
Дверь закрылась тихо. Лифт шёл долго – старый, скрипучий. Вера стояла и смотрела на своё отражение в мутном зеркале. Она вышла в холодный подъезд, толкнула тяжёлую дверь, и ночной воздух ударил в лицо.
У мамы была малюсенькая квартирка.
Совсем крошечная – прихожая, где двоим не разойтись, кухня с окном во двор, комната с диваном, на котором Вера спала в детстве. Тот же диван, кстати. Обивка другая, а скрипит так же.
Вера прожила здесь месяц. Не стала искать поближе к больнице – это вышло бы недешево.
А в маминой квартире она впервые за много лет высыпалась.
Это было странно. Даже неловко как-то, вот мама в больнице, вот жизнь трещит по швам, а она просыпается утром и лежит минуту в тишине.
Днём больница. Мама шла на поправку медленно, но шла. Речь возвращалась. Правая рука слушалась лучше.
Сергей позвонил на третий день. Спросил, как мама. Вера ответила коротко, по существу. Он помолчал, потом сказал: «Ну, хорошо». И больше ничего. Она тоже.
Потом писал иногда. Коротко. Она отвечала. Так и жили.
Через месяц маму выписали. Галина Ивановна вернулась, теперь уже на пять дней в неделю. Вера оплатила вперёд.
Пора было возвращаться.
Она собрала сумку, ту самую, дорожную. Мама сидела на кухне, держала кружку двумя руками.
– Ты к нему? – спросила она.
– Нет, мам. За вещами.
Мама помолчала. Не стала ни отговаривать, ни поддакивать. Только сказала:
– Ты у меня умная. Всегда была умная. Просто забыла об этом.
Вера поцеловала её в висок. Взяла сумку.
Сергей был дома. Открыл дверь, посмотрел на сумку.
– Я за вещами, Серёж.
Он не останавливал. Стоял в дверях комнаты и смотрел, как она собирает документы, одежду, книги, фотографии. Ту самую, со свадьбы, взяла тоже.
– И что теперь? – спросил он.
– Теперь все, – сказала Вера.
Она не хлопнула дверью.
Просто вышла и почувствовала под ногами твёрдую почву. Как будто земля вернулась на место после долгого, долгого качания.
Не забудьте подписаться, чтобы не пропустить новые публикации!
Рекомендую почитать: