«Исчезло спокойствие в моём доме»,- писал Айвазовский в прошении о разводе. Он имел в виду первую жену, англичанку Юлию Гревс. Художник и не подозревал, что настоящее беспокойство начнётся позже, когда в его доме появится другая женщина, на сорок лет моложе, и что покоя не будет даже после того, как его не станет.
Проводы, каких Крым не видывал
Двадцать второго апреля 1900 года город замер. Закрылись лавки, опустели школы, улицы от дома на набережной до армянской церкви Сурб Саркис усыпали цветами. Фонари задрапировали траурными вуалями. Газета «Новый век» потом напишет, что таких пышных проводов не видела вся Феодосия и весь Крым.
Покойному отдали воинские почести.
Для штатского человека случай почти немыслимый (хотя Айвазовский носил чин действительного тайного советника, третий класс по Табели о рангах, равный генерал-лейтенанту). Отпевал епископ Хорен Степанян.
А в мастерской на мольберте стояла недописанная картина «Взрыв корабля», начатая накануне вечером, за несколько часов до смерти.
За гробом шли вдова Анна Никитична в глухом чёрном и четыре дочери от первого брака, съехавшиеся из разных городов.
Шли рядом, но нетрудно было заметить, что друг на друга они не глядят.
Чтобы понять эту сцену, нам придётся отмотать время на полвека назад.
«Вздрагивали при звуке его шагов»
В августе 1848 года тридцатилетний Айвазовский, уже прославленный маринист и любимец двора, обвенчался с Юлией Гревс, дочерью штабс-доктора, англичанкой по крови. Молодые уехали в Феодосию.
За десять лет Юлия родила четверых. Елену в 1849-м, Марию, Александру в 1852-м и младшую Жанну в 1858-м.
Семейного счастья, правду сказать, не вышло. Айвазовский жил живописью, писал по двенадцать часов в сутки, а характер имел горячий и вспыльчивый. Домашним от того характера доставалось нешуточно.
В 1866 году Юлия забрала дочерей и уехала в Одессу, а в 1870-м решилась на отчаянный шаг и подала жалобу самому императору Александру II.
Слова её сохранились в архивах III Отделения:
«Несправедливости и жестокость моего мужа ко мне, грубость и запальчивость внушили как мне, так и детям нашим, непреодолимое чувство боязни и страха до того, что мы вздрагивали, когда слышали приближающиеся его шаги».
Слова жуткие, и домашний врач семьи Иларий Гроховский их подтвердил. В рапорте подполковнику Кнопу от 14 марта 1870 года доктор писал:
«Состоя в качестве домашнего врача в этом семействе более двух лет, мне нельзя было не заметить, что за получением письма от её супруга болезненные явления у матери ухудшались».
Дело дошло до III Отделения, то есть до тайной полиции империи. Подполковник Кноп лично явился к Айвазовскому (каково, а? великого мариниста «воспитывала» жандармерия!). Для человека, которого принимали при дворе и осыпали орденами, это был позор нешуточный.
Развод удалось оформить только в 1877 году через Эчмиадзинский Синод Армянской церкви.
Айвазовский в прошении писал, что жена «почти двадцать лет клеветала на него, запятнала его честь перед детьми и чужими людьми». Виноватым себя он, как водится, не считал.
Но дочери-то помнили. Они выросли с матерью в Одессе, и материнские рассказы о побоях для них были живой памятью, а вовсе не архивным документом.
Вот только до главного потрясения было ещё далеко.
Красавица вдвое моложе
Пять лет после развода Айвазовский жил бобылём, а в 1882 году, когда ему стукнуло шестьдесят пять, женился снова. Невесту звали Анна Бурназян (по первому мужу Саркисова), армянка, вдова купца, двадцати пяти лет от роду. Разница между влюбленными составляла сорок лет.
Свадьба прошла в той же церкви Сурб Саркис, где через восемнадцать лет его будут отпевать.
Читатель, верно, и сам догадывается, как четыре взрослые дочери встретили эту новость. Елене к тому времени было тридцать три года, Александре тридцать. Мачеха оказалась моложе старшей падчерицы.
А дальше стало ещё хуже. Александра с мужем Михаилом Лампси жила тут же, в правом крыле отцовского дома на набережной, того дома, где помещалась и картинная галерея.
Молодая жена поселилась в левой половине, а дочь от первого брака с семейством осталась в правой. Один двор, одна лестница. Анна и Александра виделись каждый день. О чём они говорили между собой, мы уже не узнаем, но разговоры те, думается, были нечастыми.
Айвазовский между тем писал жене Анне нежные письма.
«Моя душа должна постоянно вбирать красоту, чтобы потом воспроизводить её на картинах», - признавался он.
Вот ведь как бывает. Той, которую бил, писал прошения о разводе, а той, которую выбрал на старости лет, писал о красоте.
Дочери видели это и молчали.
Шесть тысяч десятин и одна фамилия
Айвазовский был не просто художником. Он был крупнейшим землевладельцем Восточного Крыма. Одно имение Шах-Мамай тянуло на шесть тысяч десятин. Субаш, с водными источниками, которые питали феодосийский водопровод, ещё на две с половиной тысячи. К тому же ещё несколько имений помельче и дома в Феодосии и Ялте.
Ещё при жизни он раздал дочерям по имению.
Елене и Марии достались Баран-Эли и Ромаш-Эли, Александре Шах-Мамай, а младшей Жанне Отузы.
Вдове Анне завещал Субаш с источниками, а дом на набережной, тот, где жили и где висели картины, целиком отписал городу Феодосии вместе с галереей.
В завещании было сказано прямо:
«Моё искреннее желание, чтобы здание моей картинной галереи в городе Феодосии со всеми в ней картинами составляли полную собственность города Феодосии».
Город получил и дом, и около пятидесяти полотен, а семья Александры Лампси, двадцать лет прожившая в правом крыле, оказалась на чужой земле. Дом-то городской теперь (сын Александры, Николай Лампси, позже станет директором галереи, но это будет уже в 1907-м, после смерти матери).
Но и это ещё не всё.
В конце 1890-х Айвазовский подал прошение Николаю II. Просил усыновить внука Александра, трёхлетнего сына старшей Елены от брака с архитектором Латри. Мальчик с малолетства жил у деда, и дед привязался к нему крепко.
Айвазовский писал государю:
«Не имею сыновей, но Бог наградил меня дочерьми и внуками. Желая сохранить свой род, носящий фамилию Айвазовский, я усыновил своего внука Александра Латри». Просил передать фамилию «с гербом и преимуществами дворянского достоинства».
Внуков у старика было несколько. Но фамилию и герб он решил передать одному, по линии старшей Елены. Остальные три ветви были обойдены.
Разрешение Николая II пришло через месяц после смерти деда.
Маленький Александр Латри стал Айвазовским уже посмертно, если так можно выразиться. Деду он обязан фамилией, которой тот так дорожил, а три другие дочери так и не увидели свою фамилию продолженной.
Вот тут-то, пожалуй, и начинается самое тяжёлое.
Ночь на девятнадцатое апреля
Вечером 18 апреля 1900 года восьмидесятидвухлетний художник поставил на мольберт свежий холст и начал «Взрыв корабля». Работал при свечах и лёг поздно. Утром его нашли без чувств. Скончался он во сне, тихо, не позвав никого. Ему было восемьдесят два года.
Самое тяжёлое началось после похорон. Когда зачитали завещание, стало ясно то, о чём я писал выше. Дом с картинами отходил городу. Субаш с источниками доставался вдове. Имения дочерям (уже при жизни переданы). Фамилия одному внуку из одной ветви.
Четыре сестры оказались без отцовского дома. Александра, прожившая в нём два десятка лет, должна была уступить место городским чиновникам. Анна Никитична получила богатое имение с водой (от этих источников зависел весь город!), но осталась без крыши над головой, потому что дом-то принадлежал теперь Феодосии.
А дальше произошло то, чего не предвидел предусмотрительный Иван Константинович. Анна осталась жить в доме.
То ли по особому соглашению с городской управой, то ли просто потому, что вдову великого человека не решились выгнать. Она осталась и больше оттуда не вышла. Никогда.
Затворница и эмигранты
Вот теперь, читатель, пришло время ответить на вопрос за что дочери возненавидели мачеху?
Если собрать все нити вместе, выходит вот что.
Отец бил их мать, они вздрагивали от его шагов и выросли в Одессе, вдали от родного дома.
А потом этот же отец привёл в дом двадцатипятилетнюю красавицу, моложе собственных дочерей. Поселил её рядом с Александрой, под одной крышей. Лучшее имение с источниками завещал вдове. Фамилию передал одному внуку из нескольких. А родной дом, где прошло детство, оставил Феодосии.
Ненависть к мачехе была ненавистью к отцовскому выбору. Он предпочёл чужую женщину и город, а фамилию отдал внуку. Дочерей же, которых в детстве пугал криками, расселил по дальним имениям.
Анна же, молчаливая (ни единой её цитаты до нас не дошло, ни строчки мемуаров!), стала живым напоминанием об этом выборе. Она ни в чём не была виновата. Но виноватых в таких историях ищут не там, где следует.
После смерти мужа Анна Никитична двадцать пять лет не покидала стен дома. Носила траур до последнего дня.
В 1903 году заказала итальянскому скульптору Л. Биоджоли мраморный саркофаг для могилы мужа. Пережила Первую мировую и революцию, пережила Гражданскую войну, не выходя за порог. Менялись власти, приходили и уходили армии, а она сидела в том же доме на набережной и берегла память о муже.
Дочери тем временем разъехались. Александра умерла раньше всех, в 1908 году, не дожив до пятидесяти семи. Елена скончалась в 1917-м, Жанна в 1922-м.
Внуки рассыпались по Европе. Михаил Латри, сын Елены, стал маринистом (яблоко от яблони!), в 1920 году эмигрировал и умер в Париже в 1941-м. Алексей Ганзен, сын Марии, тоже маринист, скончался в Дубровнике в 1937-м. И только Константин Арцеулов, сын младшей Жанны, военный лётчик, первым в России выполнивший штопор, остался на родине.
Он угас в 1980 году, последним из внуков.
А Анна дотянула до войны. Во время немецкой оккупации Крыма старуха меняла последние драгоценности на хлеб. Когда в 1944-м немцев выбили, художник Николай Самокиш нашёл её, истощённую и полуслепую, и увёз в Симферополь. Там она и умерла в июле 1944 года. Ей было восемьдесят восемь лет.
Дом давно стал музеем. Имения превратились в обычные сёла на карте Крыма, где никто уже не помнит ни Латри, ни Ганзенов с Лампси.