Вчера сидела в Шереметьево, пила кофе перед вылетом в Турцию. Думала, наконец-то выдохну после этого кошмарного года. И тут приходит это сообщение. Руки затряслись так, что пришлось поставить чашку на пол. Я думала, я в безопасности. Я думала, он меня больше не найдет. Но его мать нашла. Делюсь своей историей, потому что внутри всё кипит до сих пор. Имена изменены, но ситуация — чистая правда.
Утро в аэропорту встретило меня мерзким холодом кондиционеров и гулом сотен голосов, смешанных в одну усталую кашу. Я стояла у стойки регистрации и сжимала в пальцах посадочный талон. Обычный листок бумаги, который через несколько часов должен был вернуть мне жизнь.
На табло горело: Москва — Анталия, рейс SU 2142, посадка в 12:40.
Я смотрела на эти буквы и не верила, что это происходит на самом деле. Ещё вчера утром я мыла посуду на кухне, слушала, как свекровь в очередной раз переставляет мои кастрюли со словами «у нормальных людей всё по-другому стоит», и молча глотала слёзы. А сегодня я стою здесь. Одна. С маленькой ручной кладью, в которой только самое необходимое: паспорт, деньги, смена белья и старая плюшевая игрушка, которую мама купила мне в детстве.
Я взяла себя большой капучино с корицей. Обычный кофе, но сейчас он казался напитком богов. Свобода пахла кофе и дорожной пылью. Я села в кресло у выхода на посадку, наблюдая за людьми. Семья с детьми суетилась вокруг коляски, девушка в наушниках болтала ногой в розовом кроссовке, мужчина в деловом костюме нервно стучал по ноутбуку. Обычная жизнь обычных людей. Людей, которые не боятся вернуться домой.
Я боялась. Боялась так, что иногда переставала дышать.
Ровно год назад я вышла замуж за Толика. Красивый, статный, с руками золотыми — любой бы позавидовал. Мама моя так и говорила: «Алина, такого парня упустишь — век одна просидишь». Я и не упустила. Только вот вместе с Толиком в нагрузку шла его мать, Нина Павловна.
В первые же дни после свадьбы она заявила, что жить мы будем с ней. Квартира у неё трёхкомнатная, чего добру пропадать. Толик даже не возражал. Он вообще никогда не возражал матери. Он при ней становился маленьким мальчиком, который боится получить ремня. Только ремня ему никто не давал. Вместо ремня были слова.
— Толик, суп пересолен, — говорила она ласково, глядя на меня. — Ты же не будешь это есть, сыночка? Пусть жена учится, с первого раза ни у кого не получается.
Я училась. Переучивалась. Потом училась заново. Но суп всегда был либо пересолен, либо недосолен, либо слишком жирный, либо слишком постный. Нина Павловна сидела на кухне и вязала. Она всегда вязала, когда уничтожала меня. Длинные спицы мерно стучали, создавая фон для её голоса.
— Ты уё...ще, конечно, — как-то сказала она, не отрываясь от вязания. — Но кто ж тебя, такую, кроме моего Толечки возьмет?
Я тогда выронила вилку. Она упала на пол с таким звоном, будто разбилось стекло.
— Нина Павловна, зачем вы так?
— А что я? Я правду говорю. Ты без него никто. Секретарша в конторе, копейки получаешь. А Толик у меня при должности, скоро повышение получит.
Толик действительно работал в структурах, кем-то мелким в ведомственной охране. Он любил рассказывать, как они там «задерживают нарушителей» и какие они крутые. Особенно любил рассказывать после бутылки пива. А пиво он пил каждый вечер.
Я пыталась говорить с ним о переезде.
— Толик, может, снимем квартиру? Хоть маленькую, хоть на окраине.
Он смотрел на меня удивлённо, будто я предложила прыгнуть с крыши.
— Ты чего, Алин? Мать без меня не выживет. У неё давление, сердце.
— А я?
— А ты выживешь. Ты молодая, никуда не денешься.
Это «никуда не денешься» я слышала каждый раз, когда пыталась заикнуться о своих желаниях. Купить новые шторы? «Никуда не денешься, эти ещё нормальные». Поехать к подруге на выходные? «Никуда не денешься, мы к маминой знакомой едем на дачу картошку копать». Сходить в кино? «Алина, ты чего, фильмы эти по телевизору показывают, сиди смотри».
Я сидела и смотрела. Вместе с Ниной Павловной. Она комментировала каждый кадр, а Толик поддакивал.
Месяц назад случилось то, после чего я поняла: надо бежать.
Нина Павловна зашла в нашу комнату без стука. Я перебирала свои старые фотографии, детские ещё. Она встала в дверях, поджала губы.
— Мусор этот зачем хранишь?
— Это не мусор, это память.
— Память у тех, у кого жизнь есть. А у тебя что было? Детдомовское прошлое? — она усмехнулась. Я сирота, мать у меня есть, но живёт в другом городе, у неё своя семья. Мы редко виделись. — Ничего у тебя не было, пока Толик не появился. Вот и благодари Бога.
Она подошла к шкафу и начала перекладывать мои вещи. Своими руками. Доставала футболки, сворачивала их по-своему, убирала обратно.
— Не трогайте мои вещи, — сказала я тихо, но твёрдо.
Она обернулась, улыбнулась так сладко, что меня передёрнуло.
— Ой, какие мы нежные. Ты в моём доме живёшь, моя еду ешь, под моей крышей спишь. И указывать мне будешь?
В этот момент вошёл Толик. Я ждала, что он заступится. Хоть раз в жизни заступится. Он посмотрел на мать, на меня и пожал плечами.
— Мать дело говорит, Алин. Чего ты вещи свои выставляешь? У нас ничего личного нет, у нас семья.
Семья. Это слово звучало как приговор.
В тот вечер я не вышла к ужину. Лежала лицом к стене и слушала, как они на кухне обсуждают поминки какой-то дальней родственницы. Нина Павловна говорила Толику, что надо купить водки побольше, а то соседи придут. Толик соглашался. Потом они обсуждали, какую колбасу брать, дешёвую или подороже. Обычные бытовые разговоры, от которых меня тошнило.
Утром я приняла решение.
Три недели я готовила побег. Потихоньку откладывала деньги, которые Толик давал на продукты. Снимала по тысяче, по две. Купила билет в один конец. Отель выбрала дешёвый, чтобы денег хватило хотя бы на неделю. Подруге Светке рассказала всё только вчера, когда Толик был на смене.
— Ты с ума сошла, — шептала она в трубку. — А если найдут?
— Не найдут.
— А если вернуться заставят?
— Пусть попробуют.
Сегодня утром, когда Толик ушёл на работу, а Нина Павловна отправилась в поликлинику, я написала записку. Короткую: «Уезжаю. Не ищите. Прощайте». Положила на кухонный стол, придавив солонкой. Взяла сумку и ушла.
И вот я здесь.
Допиваю кофе. Смотрю на часы. До посадки сорок минут.
Вокруг всё спокойно. Люди идут, спешат, смеются. Я почти успокаиваюсь. Почти верю, что всё позади. Что сейчас сяду в самолёт, взлечу и оставлю этот кошмар там, внизу, в серых московских тучах.
Телефон, лежащий на соседнем кресле, вдруг оживает. Вибрирует так громко, что мне кажется, весь аэропорт слышит эту вибрацию.
Я смотрю на экран.
Нина Павловна.
Сообщение.
Сердце ухает вниз, туда, где пятки упираются в холодный пол аэропорта. Пальцы не слушаются, но я открываю.
«Алина, я всё знаю. Выкинь билет и немедленно возвращайся к мужу. Ты позоришь семью. Если не вернешься, мы найдем способ тебя вернуть. И не надейся, что я шучу».
Строчки плывут перед глазами. Я перечитываю снова. И снова. Обращаю внимание на последнее слово. Извени. Именно так пишет Толик. С ошибкой, через «и». Всегда через «и». Я смеялась над этим, когда мы только начинали встречаться. Он обижался.
Я представляю, как они сейчас сидят на кухне. Он — злой, красный, с пивом в руке. Она — с телефоном, довольная, что нашла меня. Наверное, зашли в комнату, увидели записку. И сразу начали звонить. Абонент недоступен. Ещё раз. Недоступен. Тогда она взяла телефон и написала это.
В толпе перед стойкой посадки мелькает мужчина в синей куртке. Точь-в-точь такая же, как у Толика. Я вздрагиваю, вжимаюсь в кресло, сердце колотится где-то в горле. Мужчина поворачивается — нет, не он, чужой, совсем другой.
Я смотрю на табло. До посадки тридцать пять минут.
Руки трясутся так, что кофе проливается на джинсы, оставляя тёмное пятно. Я даже не чувствую горячего. В голове шумит, как будто я стою рядом с взлетной полосой.
Они знают. Они нашли. Как?
Потом доходит. Светка. Они завалили Светку вопросами, и она, дура, наверное, сдала меня. Или не специально. Просто испугалась. Толик умеет пугать. Он может прийти, нависнуть всей своей массой, посмотреть тяжёлым взглядом.
Я снова смотрю на телефон. Пальцы сами набирают Светкин номер. Но я не нажимаю вызов. А что я ей скажу? Ты меня предала? А если не предала? Если они сами вычислили? Толик же служит в охране, у него есть доступы, знакомые.
Я убираю телефон в карман. Поднимаю глаза на табло.
Анталия. Рейс SU 2142. Посадка.
Объявляют начало. Люди встают, тянутся к выходу. Я сижу, приклеенная к креслу, сжимая в руке мокрый от пота и пролитого кофе посадочный талон.
Я смотрела на экран телефона, и строчки расплывались перед глазами. «Выкинь билет и немедленно возвращайся». Гул аэропорта отдалился, будто кто‑то убавил звук. В ушах зашумело, а перед глазами вместо табло с рейсами поплыли совсем другие картинки. Та, другая жизнь, из которой я пыталась сбежать, накрыла меня с головой, как грязная вода в подвале.
Я закрыла глаза и провалилась в воспоминания.
Наша квартира. Большая, трёхкомнатная, с тяжёлыми шкафами, которые Нина Павловна покупала ещё в девяностые. Пахнет щами и старым ковром. Я стою у плиты, жарю котлеты, а свекровь сидит на табуретке и вяжет. Спицы у неё длинные, металлические, стучат громко, как метроном.
— Опять котлеты, — говорит она, не глядя на меня. — Толик мясо любит, а ты ему котлеты. Лучше бы отбивную сделала, как я учила.
— Вы говорили, котлеты сочные получаются, — отвечаю тихо, чтобы не злить.
— Говорила. А ты пережарила, они сухие. Ладно, съест, не барин.
Толик входит на кухню, садится за стол, достаёт из холодильника пиво. Открывает, шумно отхлёбывает.
— Мам, а где моя любимая вилка?
— В ящике, сынок. Алина, ты что, не можешь вилку сыну подать?
Я молча кладу вилку рядом с ним. Он даже не смотрит на меня, смотрит в телефон.
— Толь, как смена прошла? — спрашивает Нина Павловна, откладывая вязание.
— Нормально. Начальник сказал, что скоро премию дадут.
— Ой, молодец! Алин, слышишь? Толик премию получит, а ты всё на своей дурацкой работе копейки получаешь. Уволилась бы, сидела дома, хозяйством занималась.
— Я не могу, Нина Павловна. Нам деньги нужны.
— Нужны, нужны. А то, что Толик деньги в дом несёт, это не считается? Ты его едой кормишь, а он — всем остальным. Так и живёте.
Я промолчала. Потому что знала: если начну спорить, будет скандал. А скандалы здесь умели разводить виртуозно.
Толик доел, ушёл в комнату смотреть телевизор. Я начала мыть посуду. Нина Павловна подошла к шкафу, открыла дверцу и стала перебирать мои полки.
— Вы что делаете? — спросила я, обернувшись.
— Порядок навожу. У тебя всё как в помойке лежит. Кофты с джинсами вместе — это разве так хранят?
— Это мои вещи, я сама разберу.
— Твои, твои. А живёшь в моём доме. Так что терпи.
Она вытащила мою любимую футболку, которую я купила прошлым летом на распродаже, и повертела в руках.
— И это носишь? Тряпка тряпкой. Толику, небось, стыдно с тобой на люди выходить.
— Толик не жалуется.
— А он тебе и не скажет. Он добрый у меня, жалеет тебя.
Я сжала губку так, что вода потекла по руке. Промолчала. Опять.
Вечером, когда свекровь ушла к себе, я подошла к Толику. Он лежал на диване, листал ленту.
— Толь, давай поговорим.
— О чём?
— О переезде. Снимем квартиру, хоть маленькую. Я нашла варианты недорогие.
Он отложил телефон, посмотрел на меня устало.
— Опять двадцать пять. Алин, мы же уже обсуждали. Мать без меня не выживет. У неё давление, таблетки забывает пить.
— Она не старая, Толь. Ей шестьдесят три, она сама всё может. Мы будем приезжать, помогать.
— Слушай, не выдумывай. У нас нормально живём. Мать готовит, убирает, ты работаешь. Все при деле.
— Она не готовит, я готовлю. И убираю тоже я.
— Ну и что? Квартира её, могла бы и спасибо сказать, что пускает.
Я села рядом, взяла его за руку.
— Толик, мне плохо. Я не могу так больше. Она меня унижает каждый день.
— Алин, ну ты чего? Мать добрая, она для нас старается. Ты просто привыкнуть не можешь. Вот родится ребёнок, она с ним сидеть будет, помогать. Куда мы на съёмную квартиру с ребёнком?
— А когда ребёнок? Ты же не хочешь, ты говоришь, рано.
— Ну, не сейчас. Денег накопим. Ты не парься, всё нормально будет.
Он снова взял телефон. Разговор был окончен. Я пошла на кухню, села на табуретку и долго смотрела в окно на серую пятиэтажку напротив.
На следующий день случилось то, после чего я окончательно поняла: надо бежать.
Я пришла с работы, уставшая, мечтала только залезть в душ и лечь. В прихожей стояли туфли Нины Павловны — значит, она уже дома. На кухне гремели кастрюли.
— Алина, иди сюда, — позвала она.
Я зашла. На столе лежали мои фотографии. Те самые, детские, которые я привезла от мамы. И несколько писем от отца — он умер, когда мне было десять.
— Это что за хлам? — спросила Нина Павловна, ткнув пальцем в снимок, где я с мамой на море, мне года три.
— Это мои фотографии. Не трогайте их, пожалуйста.
— Я убиралась в вашей комнате и нашла это под кроватью в коробке. Там пылища, мыши заведутся. Выбросить надо.
— Ни в коем случае. Это память.
— Память, — усмехнулась она. — Память у тех, у кого жизнь есть. А у тебя что было? Детдомовское прошлое? Сирота при живых родителях — это же позор.
У меня перехватило дыхание.
— Моя мама жива, она просто в другом городе. И я не сирота.
— Да какая разница. Бросила тебя мать, значит, не нужна ты никому. Кроме Толика. Сиди и радуйся, что он тебя взял.
Я взяла фотографии, прижала к себе. Руки дрожали.
— Не смейте трогать мои вещи, — сказала я как можно твёрже. — Никогда.
Она посмотрела на меня с интересом, будто я вдруг заговорила.
— Ой, какие мы грозные. А что ты сделаешь? Уйдёшь? Куда ты пойдёшь, Алина? К маме? У неё своя семья, ты там лишняя. К подружкам? У них тоже свои мужики. Никому ты не нужна, кроме моего сына.
В этот момент вошёл Толик. Увидел наши лица, нахмурился.
— Чего опять?
— Да вот, — мать поджала губы, — твоя жена мне указывает, что делать. Я убираюсь в вашей комнате, а она орёт.
— Алина, ты чего? Мать старается для нас.
— Она мои фотографии выбросить хотела, — я всё ещё прижимала снимки к груди. — Там отец, мама.
— Ну, фотки и фотки. Новые сделаем, — Толик пожал плечами. — Не ссорьтесь, а?
Я смотрела на него и не верила. Неужели он не понимает? Или просто не хочет понимать?
— Толь, я прошу тебя, поговори с матерью. Пусть не заходит в нашу комнату без спроса.
— Алин, ну это же её квартира. Она имеет право ходить где хочет.
Я молча вышла из кухни. В комнате закрыла дверь, села на кровать и разложила фотографии. Маленькая девочка в панамке, мама молодая смеётся. Папа с удочкой. Я в школьной форме. Это всё, что у меня было.
Вечером я не вышла к ужину. Лежала лицом к стене, слушала, как они на кухне обсуждают меня.
— Обиделась, — говорила Нина Павловна. — Ишь ты, царевна. Ничего, перебесится.
— Мам, ну ты бы помягче с ней, — вяло возразил Толик.
— А чего мягче? Я правду говорю. Пусть знает своё место.
Я накрыла голову подушкой, чтобы не слышать.
Тогда я впервые всерьёз задумалась о побеге. Но не решилась. Надеялась, что как‑то изменится, что Толик очнётся, что свекровь успокоится.
Не изменилось. Не очнулась. Не успокоилась.
Через неделю был ещё один скандал. Я купила новые шторы в спальню — недорогие, но светлые, с рисунком. Повесила, пока их не было дома. Толик пришёл, посмотрел, ничего не сказал. А Нина Павловна, едва увидела, зашлась криком.
— Ты что, без спросу шторы поменяла? Мои, старые, ещё хорошие! Куда дела?
— Я их постирала и убрала в шкаф, — ответила я спокойно. — Эти мне больше нравятся.
— А мне не нравятся! Немедленно сними!
— Не сниму.
Она опешила. Наверное, не ожидала, что я могу возражать.
— Толик! Толик, иди сюда, посмотри, что твоя жена творит!
Толик вышел, посмотрел на шторы, на мать, на меня.
— Алин, сними, а? Мама просит.
— Толь, это наша комната. Мы здесь живём.
— Ну, сними, не ссорься с матерью. Ей же хуже будет.
Я сняла шторы. Повесила старые, пыльные, выцветшие. Новые убрала в пакет и засунула на антресоль. Нина Павловна сидела в кресле и довольно улыбалась.
— То-то же, — сказала она. — Знай своё место.
В ту ночь я не спала. Лежала и смотрела в потолок. Рядом храпел Толик. А я считала дни.
Я открыла глаза. Вокруг снова был аэропорт. Гул, объявления, запах кофе. Я посмотрела на телефон — прошло всего пять минут. А будто год пролетел.
На табло рейс SU 2142 горел статусом «Посадка заканчивается». Людей у выхода почти не осталось. Семья с детьми уже зашла в рукав, девушка в наушниках тоже исчезла. Только мужчина в деловом костюме всё ещё стоял с ноутбуком, но и он закрыл крышку и направился к гейту.
Я встала. Ноги дрожали, но держали. Посадочный талон я всё ещё сжимала в руке, он превратился в мятую бумажку.
Я сделала шаг. Потом ещё один.
Перед глазами стояла Нина Павловна с её спицами. Толик с пивом. Старые шторы. Фотографии, которые она хотела выбросить.
Я пошла.
Но не к выходу на посадку, а в противоположную сторону. К выходу из терминала. Потому что внутри что‑то сломалось. Потому что голос свекрови звучал в голове громче, чем объявления диспетчера: «Ты без него никто, ты никому не нужна».
Я шла к дверям, за которыми было метро, Москва, Толик и Нина Павловна. Сердце колотилось где‑то в горле, в глазах темнело.
И вдруг телефон снова завибрировал.
Я остановилась. Посмотрела на экран.
Светка.
Я взяла трубку.
— Алин! Ты где? — голос подруги был испуганный, срывающийся.
— В аэропорту. Свет, они знают. Мне свекровь написала, требует вернуться.
— Знаю! Только что Толик звонил, орал, требовал твой адрес в Турции! Я сказала, что не знаю. Но он не поверил. Сказал, что найдёт, у него есть знакомые, пробьют по банковской карте.
— И что мне делать?
— Не смей возвращаться, слышишь? Не смей! Улетай! И телефон выключи!
Я оглянулась на табло. «Посадка закрыта». Рейс улетал без меня.
— Я не успела, — выдохнула я. — Посадка закончилась.
— Как закончилась? Алин, беги на стойку, проси, чтобы посадили! Бегом!
Я развернулась и побежала. К гейту, где уже закрывали двери.
Я бежала по бесконечному коридору аэропорта, и каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Перед глазами всё плыло, сумка била по ноге, лямка впивалась в плечо, но я не останавливалась. Посадочный талон я сжимала так, что он вот-вот должен был порваться.
— Стойте! Пожалуйста, подождите! — крикнула я, подлетая к стойке, где сотрудница в синей форме уже закрывала ноутбук.
Девушка подняла голову, посмотрела на меня устало.
— Посадка на рейс SU 2142 закончена, — сказала она ровным голосом.
— Я знаю, но я опоздала буквально на минуту! Мне очень нужно, пожалуйста, я прошу вас, пустите меня!
— Извините, правила есть правила. Выход на посадку закрывается за двадцать минут до вылета, сейчас самолёт уже отстыкован от рукава.
— Но я здесь! Я же здесь, я прошла досмотр, у меня только ручная кладь, я сяду на любое место, мне всё равно!
Я говорила быстро, сбивчиво, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Девушка смотрела на меня с сочувствием, но головой качала.
— Я не могу, правда. Даже если я захочу, это физически невозможно. Самолёт уже готовится к вылету. Вам нужно обратиться на стойку регистрации, вам поменяют билет на следующий рейс.
— На следующий? Когда следующий?
— Завтра утром, в это же время.
У меня подкосились ноги. Я прислонилась к стойке, чтобы не упасть. Завтра утром. Где мне ночевать? Денег в обрез, отель не оплачен, а если возвращаться домой...
— Вы в порядке? — спросила девушка, вставая. — Может, воды принести?
— Нет, спасибо, — прошептала я. — Я сама.
Я отошла от стойки, села на ближайшее кресло. Руки дрожали, телефон в кармане снова завибрировал. Я достала его, посмотрела на экран.
Толик. Три пропущенных.
И сообщение от Светки: «Алин, он бешеный, не бери трубку. Я ему сказала, что ты уже улетела. Не выдавай себя».
Я выключила звук, убрала телефон. В голове была пустота.
Нужно было что-то решать. Идти на стойку регистрации, менять билет. Но для этого нужны деньги. Я достала кошелек, пересчитала наличку. Три тысячи рублей и двести долларов, которые я откладывала тайком три месяца. Доллары я купила потихоньку, меняя рубли у знакомой на работе. Карточку я заблокировала ещё вчера, чтобы Толик не отследил траты. Он всегда проверял мои расходы, заставлял отчитываться за каждую копейку.
Значит, придется платить наличными. Я встала и побрела к стойке регистрации.
Очередь была небольшая, всего несколько человек. Я стояла и смотрела на табло прилётов, где мелькали названия городов. Стамбул, Анталия, Даламан. Турция. Моя несбывшаяся свобода.
Перед глазами снова поплыли картинки прошлого. Я вспомнила тот вечер, после которого окончательно поняла: надо бежать. Тот самый, когда я купила шторы.
Толик тогда вернулся с работы злой. Я слышала, как он хлопнул дверью, бросил ключи на тумбочку, прошёл на кухню. Нина Павловна засуетилась, налила ему суп.
— Что случилось, сынок? — спросила она ласково.
— Начальник козёл, премию урезал, — буркнул он, утыкаясь в тарелку.
— Ой, беда-то какая. Алин, иди сюда, сядь с мужем, поддержИ его.
Я вышла из комнаты, села напротив. Толик даже не посмотрел на меня, ел молча, зло.
— Толь, может, чай заварить? — спросила я тихо.
— Чай, чай, — передразнил он. — Ты хоть понимаешь, что мы без премии теперь? На что жить будем?
— У нас есть моя зарплата, я получу через неделю.
— Твоя зарплата — слёзы, а не зарплата. Десять тысяч? На них и хлеба не купишь.
— Пятнадцать, — поправила я.
— Пятнадцать! Великие деньги! Мать, ты слышишь? Она нас кормить собралась!
Нина Павловна хмыкнула, поправила платок.
— Пусть лучше научится готовить, как следует, тогда и деньги считать будем.
Я встала и ушла в комнату. Толик пришёл через час, пьяный. Видимо, на кухне допивал пиво. Подошёл, дыхнул перегаром.
— Ты чего ушла? Обиделась?
— Нет, просто устала.
— Устала она, — он сел на кровать, схватил меня за руку. — Слушай, мать говорит, ты с ней дерзкая стала. Шторы свои вешаешь, фотки прячешь. Ты чего?
— Ничего, Толь. Отпусти, больно.
Он сжал сильнее, я почувствовала, как кости хрустнули.
— Отвечай, когда спрашивают.
— Я ничего не делаю, отпусти, пожалуйста.
Он отпустил, толкнул меня на кровать, встал.
— Смотри у меня. Мать обидишь — пожалеешь.
Я лежала и смотрела, как он раздевается, падает на кровать и засыпает. Рука болела, на запястье проступали синяки. Утром я замазала их тональным кремом, надела кофту с длинным рукавом. Нина Павловна всё равно заметила, усмехнулась.
— Руку, что ли, ушибла?
— Да, неудачно упала.
— Падать надо аккуратнее, — сказала она и отвернулась.
В тот день я решила, что уйду. Но не сразу. Нужно было подготовиться.
Подошла моя очередь к стойке. Девушка за стеклом улыбнулась профессионально.
— Здравствуйте, чем могу помочь?
— Здравствуйте. Я опоздала на рейс SU 2142 в Анталию. Можно поменять билет на завтра?
— Да, конечно. Ваш билет? Паспорт?
Я протянула документы и посадочный талон. Девушка застучала по клавиатуре, потом нахмурилась.
— У вас билет невозвратный, по самому дешёвому тарифу. Обмен возможен только с доплатой.
— Сколько?
— Разница в тарифах — восемь тысяч рублей плюс сбор за переоформление. Итого девять тысяч четыреста.
У меня упало сердце. Девять тысяч. У меня было всего три тысячи рублей и двести долларов. Доллары менять здесь, в аэропорту, по грабительскому курсу? Тогда останется совсем ничего.
— А можно доплатить картой? — спросила я на всякий случай.
— Можно, конечно.
Я достала кошелёк, посмотрела на карточку. Если я её сейчас включу и расплачусь, Толик сразу увидит транзакцию. У него же есть доступ к общему счёту? Нет, у нас были разные карты, но он мог узнать через банк, у него знакомые. Или если он зайдёт в интернет-банк с моего старого телефона, который я оставила дома? Я не знала.
— Я подумаю, — сказала я и отошла от стойки.
Села на скамейку, достала телефон. Включила интернет через симку. Сообщения посыпались одно за другим. Толик: «Алина, мать сказала, ты уехала. Вернись, дура, пока не поздно». Толик: «Я тебя всё равно найду». Толик: «Светка сказала, ты в Турции. Врёшь?».
И от Нины Павловны ещё одно: «Дочка, не дури. Возвращайся, пока мы тебя не вычеркнули из жизни. Подумай, где тебя ждут. Только мы тебя и ждём, а ты бежишь. Опомнись».
Я смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри закипает злость. Только мы тебя и ждём. Они не ждали, они держали. Как собаку на цепи.
Я зашла на сайт авиакомпании, посмотрела цены на завтрашние рейсы. Утром в восемь был билет за семь тысяч, но уже эконом. В двенадцать — за девять. Всё равно дороже, чем у меня денег. Я посчитала доллары по сегодняшнему курсу. Если сдать в обменнике, получу примерно семнадцать тысяч. Хватит и на билет, и на отель, если найду самый дешёвый.
Я встала и пошла искать обменник. Нашла быстро, поменяла доллары, получила восемнадцать тысяч с мелочью. Вернулась к стойке.
— Я готова оплатить, — сказала я девушке, протягивая паспорт и деньги.
Она оформила новый билет, отдала мне посадочный талон на завтра, 8:20 утра.
— Посадка заканчивается за сорок минут, приходите заранее. Удачи.
Я кивнула, взяла билет и отошла. Теперь нужно было решить, где ночевать. В аэропорту? Можно посидеть в зале ожидания, но до утра далеко, я устала, хочу спать. И есть. Я не ела с самого утра, только кофе пила.
Я пошла в кафе, взяла чай и бутерброд, села в уголке. Телефон молчал. Я выключила звук, чтобы не слышать уведомлений, но экран загорался каждые пять минут. Толик не унимался.
Я написала Светке: «Не улетела, опоздала. Купила на завтра. Буду сидеть в аэропорту».
Она ответила сразу: «Ты с ума сошла! Сидеть всю ночь? Опасно! Сними отель, у тебя же деньги есть?»
«Есть, но боюсь карту включать, он отследит».
«Сними наличкой, где-нибудь рядом с аэропортом. Не рискуй».
Я задумалась. Можно, конечно, найти гостиницу. Но я не знала местности, боялась уезжать далеко от аэропорта, чтобы утром не опоздать. И страшно было одной ночью где-то в незнакомом месте.
Я допила чай и пошла искать, где можно посидеть. В зале ожидания было много людей, кто-то спал прямо на креслах, подложив сумки под голову. Я нашла свободное место в углу, села, положила сумку на колени и закрыла глаза.
Но сон не шёл. Перед глазами стояли Толик и Нина Павловна. Я представляла, как они сидят на кухне и обсуждают меня. Что они говорят? «Найдётся, никуда не денется». Или уже строят планы, как меня вернуть.
Вдруг я вспомнила, что Толик знает номер моей банковской карты. Он мог попросить знакомых пробить, где я снимала деньги. Но я сняла наличные в банкомате ещё в городе, когда ехала в аэропорт. И карту заблокировала. Нет, не должны найти.
Я провалилась в тревожную дремоту.
Разбудил меня голос: — Девушка, девушка, просыпайтесь.
Я открыла глаза. Передо мной стоял мужчина в форме полиции.
— Ваши документы, пожалуйста.
Сердце упало в пятки. Я медленно достала паспорт, протянула. Он посмотрел, сверил с лицом.
— Вы одна? Куда летите?
— В Турцию, завтра утром. Я опоздала на рейс, жду следующего.
— Понятно. А почему не в гостинице? Здесь ночевать нельзя, это зона отдыха только для транзитных пассажиров.
— Я не знала, извините. Я сейчас уйду.
— Давайте, не задерживайтесь.
Я встала, схватила сумку и пошла. Ноги затекли, голова кружилась. Часы показывали два ночи. Куда идти? Я вышла в общий зал, там было пусто, только уборщицы мыли полы. Села на скамейку у входа.
Телефон снова загорелся. Сообщение от Толика: «Ты в Шереметьево, я знаю. Стой на месте, я еду».
Я похолодела. Откуда? Как?
Я лихорадочно начала вспоминать. Может, он пробил билет? Но билет я покупала через интернет, с анонимной симки, которую выкинула. Деньги наличными. Карту не включала. Как?
Потом дошло. Камеры. В аэропорту везде камеры. Если у него есть знакомые, они могли меня найти. Или он просто блефует, хочет, чтобы я испугалась и вышла с ним на связь.
Я не ответила. Выключила телефон совсем.
Встала и пошла к выходу в город. Нужно найти гостиницу, быстро. Я вышла на улицу, холодный ветер ударил в лицо. Стоянка такси, несколько машин. Я подошла к водителю.
— Девушка, куда едем?
— Мне нужна гостиница недалеко, недорогая.
— Садись, отвезу.
Я села, назвала отель, который видела на карте. Мы поехали. Минут через десять остановились у неприметного здания.
— С вас пятьсот рублей.
Я расплатилась, зашла внутрь. На ресепшене дремала женщина.
— Мне нужен номер на ночь, до утра.
— Есть свободный, тысяча двести.
Я отдала деньги, получила ключ, поднялась на второй этаж. Комната была маленькой, но чистой. Я закрыла дверь на замок, проверила окно, села на кровать и выдохнула.
Телефон я не включала. Просто сидела и смотрела в стену.
В голове крутилось одно: он едет. Или не едет? А если едет, найдет ли меня здесь?
Я легла, не раздеваясь, положила сумку под подушку. Сон пришёл мгновенно, тяжёлый, без сновидений.
Утром я проснулась от будильника на телефоне. Шесть утра. Включила телефон, чтобы посмотреть время. Сообщения посыпались градом. Тридцать пропущенных от Толика, десять от Нины Павловны, пять от Светки.
Я открыла Светкино первое: «Алин, Толик мне звонил, сказал, что едет в Шереметьево, что знает, где ты. Не выходи из укрытия!»
Второе: «Ты где? Ответь, я волнуюсь».
Третье: «Алин, он в аэропорту, его мать написала. Они тебя ищут. Не высовывайся!»
Четвёртое, ночное: «Пожалуйста, напиши, что ты в безопасности».
Пятое, утреннее: «Только что говорила с ним, он бешеный, говорит, что всю ночь по гостиницам ездил, но тебя не нашёл. Сейчас опять в аэропорт поехал. Будь осторожна!»
Я вскочила. Они здесь. Толик в Шереметьево. Ищет меня.
Мне нужно на рейс в 8:20. Чтобы попасть в самолёт, я должна пройти регистрацию, досмотр, посадку. Всё это в аэропорту, где он меня ищет.
Я быстро умылась, схватила сумку и выбежала. Поймала такси.
— В аэропорт, быстро, пожалуйста.
Водитель кивнул, мы поехали. Я смотрела на дорогу, на встречные машины, боясь увидеть знакомую. В голове билась одна мысль: успеть, проскочить, спрятаться.
В аэропорту я зашла через другой вход, не тот, где обычно. Быстро прошла к стойке регистрации, получила посадочный талон. До вылета час двадцать.
Я пошла на досмотр. Очередь двигалась медленно. Я оглядывалась по сторонам, высматривая Толика. Люди, чемоданы, тележки. Никого знакомого.
Прошла досмотр. Теперь я в чистой зоне. Здесь он не пройдёт без билета. Я выдохнула, пошла к выходу на посадку.
Села в кресло у гейта, включила телефон, чтобы написать Светке.
И увидела сообщение от Нины Павловны, отправленное пять минут назад: «Не думай, что спряталась. Ты от себя не спрячешься. Мы всё равно тебя достанем. Ты наша, Алина. Навсегда».
Я смотрела на экран, и холод бежал по спине. Как она узнала, что я ещё не улетела? Откуда она знает, что я здесь?
Объявили посадку. Я встала, пошла к рукаву, но всё время оглядывалась. Мне казалось, что сейчас из-за угла выскочит Толик, схватит меня за руку.
Я зашла в самолёт, нашла своё место у окна, села, пристегнулась. Рядом никого не было. Я смотрела в иллюминатор, как загружают багаж, как отъезжают трапы.
Самолёт начал двигаться. Взлёт. Я зажмурилась, когда колёса оторвались от земли.
И только когда облака скрыли землю, я позволила себе заплакать. Беззвучно, уткнувшись в плечо, чтобы никто не видел.
Телефон я так и не включила. Пусть теперь ищут ветра в поле.
Самолёт приземлился в Анталии в половине первого по местному времени. Я смотрела в иллюминатор на яркое солнце, на пальмы за стеклом аэропорта и не могла поверить, что я здесь. Что это не сон. Что я действительно сбежала.
Пассажиры засуетились, зазвенели ремнями, зашумели сумками. Я сидела неподвижно, боясь пошевелиться. Боясь, что сейчас подойдут, скажут: ошибка, возвращайтесь. Но никто не подошёл. Люди выходили, я вышла последней.
В аэропорту было жарко, пахло кофе и ещё чем-то сладким, незнакомым. Я прошла паспортный контроль, получила штамп в паспорт и вышла в зал прилёта. Там меня встретил шум, толпа встречающих с табличками, таксисты, предлагающие свои услуги. Я растерянно оглядывалась, чувствуя себя маленькой и потерянной.
Телефон я включила только когда вышла на улицу. Сообщения посыпались снова, но я не смотрела. Написала Светке коротко: «Долетела, я в Турции. Позже наберу». И сразу выключила телефон, чтобы не видеть остальных.
Я нашла автобус до своего отеля. Он оказался далеко от центра, в тихом местечке недалеко от Кемера. Когда я вышла на остановке, меня встретил сухой горячий воздух, запах хвои и моря. Отель был маленьким, трёхэтажным, с бассейном во дворе и пальмами вокруг.
На ресепшене меня встретил улыбчивый мужчина по имени Мехмет.
— Здравствуйте, рады вас видеть! Ваш номер готов, — сказал он по-русски чисто, с лёгким акцентом.
Я заполнила документы, отдала паспорт, получила ключи. Поднялась на второй этаж, открыла дверь и замерла. Комната была маленькой, но уютной: большая кровать, балкон с видом на море, кондиционер, телевизор. Я подошла к окну, распахнула его и вдохнула морской воздух.
Глаза защипало от слёз. Я свободна.
Я разобрала сумку, приняла душ, переоделась в лёгкое платье и спустилась вниз. В ресторане ещё кормили обедом, хотя время уже было позднее. Я взяла поднос, набрала еды — всего понемногу, что глаза видели, — и села за столик у окна.
Ела я жадно, будто неделю голодала. И только когда тарелка опустела, я почувствовала, как сильно устала. Тело ломило, глаза слипались. Я вернулась в номер, упала на кровать и отключилась.
Проснулась я от яркого солнца, бьющего в глаза. Часы показывали шесть вечера. Я проспала почти четыре часа. Встала, умылась, вышла на балкон. Море было рядом, до него минут пять пешком. Внизу у бассейна отдыхали люди, слышался смех, плеск воды.
Я надела купальник, сверху накинула тунику и пошла к морю. Песок был горячим, обжигал ступни, но я шла и улыбалась. Вошла в воду, тёплую, ласковую, и поплыла. Плыла долго, пока не устала, потом легла на спину и смотрела в небо.
Впервые за долгое время мне было спокойно.
Вечером я поужинала в отеле, потом гуляла по набережной. Смотрела на пары, на семьи с детьми, на весёлых туристов, и мне казалось, что я тоже стала частью этой нормальной жизни. Часть мира, где нет Толика и Нины Павловны.
Я включила телефон, чтобы написать Светке. Сообщений было много, но я открыла только её. Остальные пролистывала, не читая.
Светка: «Слава богу! Я так за тебя боялась! Ты как? Где остановилась?»
Я набрала: «Всё хорошо. Маленький отель, море рядом. Отдыхаю. Спасибо, что была со мной».
Она ответила сразу: «Отдыхай, не думай ни о чём. Если что — звони в любое время».
Я убрала телефон. Смотреть сообщения от Толика и Нины Павловны не хотелось. Пусть пишут, пусть злятся. Я далеко.
Следующие два дня прошли как в раю. Я спала до обеда, загорала у бассейна, купалась в море, ела фрукты, пила вино. Иногда я думала о том, что осталось дома, но отгоняла эти мысли. Всё кончено. Я начала новую жизнь.
На третий день я сидела у бассейна, читала книгу и пила апельсиновый сок. Рядом расположилась русская семья: мать, сын лет тридцати и маленькая девочка, видимо, внучка. Женщина была громкой, командной, она то и дело делала замечания сыну.
— Коля, надень панаму, сгоришь ведь.
— Мам, я взрослый, сам разберусь.
— Взрослый он, а без мамы шагу ступить не может. Куда пошёл? Я сказала, к бассейну не подходи, ребёнок маленький.
Я смотрела на них, и внутри всё холодело. Голос женщины, её интонации — всё напоминало Нину Павловну. А сын, этот Коля, послушно надел панаму, сел рядом с матерью и уткнулся в телефон. Идеальный сынок.
Я встала и ушла в номер. Не могла на это смотреть.
Вечером того же дня случилось то, что разбило моё спокойствие вдребезги.
Я вернулась с ужина, приняла душ и собиралась лечь спать. Вдруг зазвонил телефон на тумбочке. Номер местный, отельный. Я взяла трубку.
— Алло?
— Здравствуйте, мисс, это ресепшн. Вам привет от мамы.
Я замерла.
— Что? От какой мамы?
— Ваша мама звонила, просила передать, что дома всё плохо без вас. И чтобы вы обязательно позвонили ей.
У меня перехватило дыхание.
— Какая мама? Моя мама в России, она не знает, где я.
— Женщина сказала, что она ваша мама, по-русски говорила. Оставила номер, просила передать, чтобы вы срочно позвонили.
— Какой номер?
Он продиктовал. Я записала, хотя уже знала его наизусть. Это был номер Нины Павловны.
Я положила трубку и села на кровать. Руки дрожали. Как она узнала, где я? Как нашла этот отель?
Я заметалась по комнате, пытаясь сообразить. Телефон я включала только два раза — написать Светке. Но она бы не сказала. Не могла сказать. Значит, вычислили как-то иначе. Может, по банковской карте? Но я ей не пользовалась. Может, по паспорту? Отель взял паспорт, это да, но у них нет доступа к базам отелей. Или есть? Если у Толика знакомые в структурах, могут и пробить.
Я схватила телефон и набрала Светку.
— Свет, это я. Слушай, они меня нашли.
— Как нашли? Где ты?
— В Турции, в отеле. Только что звонили с ресепшена, передали «привет от мамы». От Нины Павловны.
— Не может быть! Ты кому-то говорила, где остановилась?
— Никому. Только тебе.
— Я никому не говорила, Алин! Честно!
— Я верю. Но они как-то вычислили. Толик же служит, у него знакомые. Может, по паспорту пробили?
— Господи, Алин, что делать будешь?
— Не знаю. Думаю.
— Улетай оттуда! Срочно!
— Куда? Денег почти нет. Билет обратно не куплю.
— Тогда в другой отель переезжай, быстро, пока они не приехали.
— Думаешь, приедут?
— А ты сомневаешься? После того, как он в аэропорту тебя искал? Приедут, обязательно приедут.
Я положила трубку и задумалась. Светка права, надо уезжать. Но куда? Денег осталось тысяч на десять рублей, если перевести в лиры. На пару дней в дешёвом отеле хватит, но потом что?
Я вышла на балкон, посмотрела на море. Оно было тёмным, почти чёрным, с редкими огоньками кораблей вдали. Внизу у бассейна играла музыка, кто-то смеялся. А у меня внутри была пустота.
Вернулась в номер, включила телефон и набрала сообщение от Нины Павловны, которое не читала. Оно было отправлено сегодня днём.
«Дочка, не прячься. Мы всё равно тебя найдём. Ты наша, и никуда ты не денешься. Позвони, поговорим по-хорошему. А будешь прятаться — хуже будет. Мы и до Светки твоей доберёмся, и до мамы твоей. Подумай».
Я похолодела. До мамы? Моя мама живёт в другом городе, я с ней редко вижусь. Но если они и до неё доберутся? Она ни в чём не виновата.
Я заметалась по номеру. Что делать? Бежать? Но куда? Сдаться? Вернуться?
Нет. Только не это. Я не для того столько терпела, не для того сбегала, чтобы сейчас вернуться и всё начать сначала.
Я решила: завтра же съезжаю из этого отеля. Найду другой, подальше, и залягу на дно. А там видно будет.
Утром я подошла к ресепшену. Мехмет улыбался как обычно.
— Доброе утро, мисс. Как спалось?
— Спасибо, хорошо. Я хочу съехать сегодня.
Он удивился.
— У вас забронировано ещё на три дня.
— Я знаю, но обстоятельства изменились. Я оплачу штраф, если нужно.
— Штрафа нет, но деньги за эти дни мы не вернём, по правилам.
— Хорошо, я понимаю.
Я расплатилась, забрала паспорт и вышла на улицу с сумкой в руке. Солнце уже пекло, хотя было только утро. Я поймала такси и назвала первый попавшийся отель из тех, что видела в интернете, — подальше от моря, в глубине посёлка.
Новый отель оказался ещё меньше предыдущего, почти частный дом. Хозяйка, пожилая турчанка, говорила только по-турецки и по-немецки, но мы кое-как объяснились жестами. Я показала паспорт, заплатила за три дня и поднялась в комнату.
Она была простой: кровать, шкаф, душ, кондиционер. Но окна выходили во двор, и с улицы не было видно, кто заходит. Безопасно.
Я включила телефон, чтобы написать Светке новый адрес, и увидела пропущенные. Десять от Толика, пять от Нины Павловны, и одно от неизвестного номера. Я открыла последнее.
«Алина, это Алексей. Я тот мужчина, который сидел рядом с вами в аэропорту Шереметьево, когда вы плакали. Я случайно узнал ваш номер, извините за навязчивость. Я видел, как тот человек вас искал. Хочу помочь, если нужно. Напишите, если захотите поговорить».
Я смотрела на экран и не понимала. Какой Алексей? Какой мужчина в аэропорту? Я не помнила никакого Алексея. Может, ошибка?
Я хотела удалить сообщение, но что-то остановило. Я перечитала ещё раз. Аэропорт Шереметьево. Плакала. Это было. Но я никого не запоминала, мне было не до людей.
Я ответила коротко: «Вы ошиблись. Я вас не знаю».
Ответ пришёл через минуту.
«Не ошибаюсь. Вы сидели у выхода на посадку, пили кофе, потом у вас затряслись руки. Потом вы побежали к стойке, но было поздно. Я всё видел. Не бойтесь, я не враг. Я сам в такой же ситуации».
Я задумалась. Странно. Слишком странно. Может, это Толик придумал, чтобы выманить меня? Проверить, где я? Но номер незнакомый, московский.
Я не ответила. Убрала телефон в сумку и легла на кровать. Голова гудела.
Весь день я просидела в номере, боясь выйти. Смотрела телевизор, не понимая ни слова, пила чай из маленького чайника, который нашла в шкафу. Есть не хотелось.
Ближе к вечеру я всё же решилась выйти в магазин за водой и фруктами. Отель стоял в тихом переулке, вокруг были такие же домики, редкие машины проезжали. Я дошла до маленького магазинчика, купила воду, яблоки, сыр и хлеб. Возвращаясь, заметила машину, припаркованную у соседнего дома. Обычная серая иномарка, но номера местные. В машине сидел мужчина, смотрел в телефон.
Я прошла мимо, стараясь не смотреть. Но когда зашла в отель, обернулась. Мужчина поднял голову и посмотрел прямо на меня.
Я быстро захлопнула дверь и поднялась в номер. Сердце колотилось как бешеное. Кто это? Просто местный житель? Или за мной следят?
Я подошла к окну, осторожно выглянула из-за шторы. Машина стояла на месте. Мужчина вышел, потянулся, закурил и уселся на капот, глядя в сторону моего отеля.
Я отпрянула.
Включила телефон, набрала Светку.
— Свет, кажется, за мной следят.
— Где ты? Что случилось?
Я рассказала про машину, про мужчину, про странное сообщение от Алексея.
— Алин, это паранойя. Откуда им знать, где ты сейчас? Ты же переехала.
— Не знаю. Но машина стоит прямо напротив.
— Подожди, может, это просто сосед? Ты в Турции, там люди живут, машины паркуют.
— Он смотрел прямо на меня.
— Испугалась, показалось. Выдохни. Если что, звони в полицию.
Я положила трубку, но легче не стало. Села на кровать, обхватила голову руками. Может, действительно показалось? Нервы ни к чёрту.
Ночью я спала плохо, просыпалась от каждого шороха. Утром выглянула в окно — машины не было. Я выдохнула.
Решила, что надо как-то приходить в себя. Нельзя же всё время прятаться. Я оделась, вышла на улицу и пошла к морю. Оно было в двадцати минутах ходьбы, через жилые кварталы. Я шла и старалась не оглядываться.
На пляже было много народу. Я нашла свободный шезлонг, разделась и пошла купаться. Вода была тёплая, ласковая, и постепенно страх отпустил.
Я лежала на песке, слушала шум прибоя и думала, что жизнь продолжается. Что я справлюсь. Что всё будет хорошо.
Вернулась в отель ближе к вечеру. Хозяйка сидела во дворе, пила чай и махала мне рукой, приглашая присоединиться. Я улыбнулась и прошла мимо, не хотелось ни с кем общаться.
Поднялась в номер, открыла дверь и замерла.
На полу лежал конверт. Белый, обычный, без марки. Я подняла его, открыла. Внутри была записка.
«Не прячься, Алина. Мы тебя видим».
Почерк был Толика. Я узнала бы его из тысячи.
Я выронила конверт и прижалась спиной к стене. Сердце ушло в пятки, в горле пересохло. Они здесь. Они нашли меня.
Я стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела на белую бумажку на полу. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватило. Записка лежала ровно посередине комнаты, будто её аккуратно положили, а не бросили. Белая, чистая, с чёрными буквами, выведенными рукой Толика.
«Не прячься, Алина. Мы тебя видим».
Я заставила себя сделать шаг, потом другой. Наклонилась, подняла конверт и записку. Бумага была обычной, из школьной тетради, такие продаются в любом магазине. Конверт без марки, просто заклеен. Кто-то просунул его под дверь. Когда? Я ушла утром, вернулась вечером. Значит, у них было целых восемь часов.
Я выглянула в коридор. Пусто, тихо, только откуда-то снизу доносится музыка и голоса. Я закрыла дверь, заперла на замок и на цепочку. Подошла к окну, осторожно выглянула из-за шторы. Улица была пуста. Серая машина, что стояла вчера, исчезла. Никого.
Я села на кровать и попыталась думать холодно. Они здесь. Толик или его люди. Они знают, где я остановилась. Они могут войти в любой момент. Что делать? Бежать снова? Но уже поздно, вечер, темнеет. Куда? Денег осталось совсем мало, на пару дней, не больше.
Телефон зазвонил. Я вздрогнула, посмотрела на экран. Незнакомый номер, местный, турецкий. Я не взяла трубку. Он звонил ещё раз, потом ещё. На четвёртый раз я ответила.
— Алло?
— Алина, здравствуй, — голос Толика был спокойным, даже ласковым. — Ну что, нагулялась?
Я молчала. В горле стоял ком.
— Ты чего молчишь? Я же знаю, что ты там. Слышу дыхание. Не бойся, я не кусаюсь. Просто поговорить хочу.
— Откуда ты знаешь, где я? — спросила я, и голос мой дрожал.
— А это секрет, — усмехнулся он. — Скажем так, знакомые помогли. Ты же знаешь, у меня связи. Ты бы всё равно не спряталась, Алин. Куда бы ты ни поехала, я тебя найду.
— Чего ты хочешь?
— Хочу, чтобы ты вернулась. Мать места себе не находит, плачет. Ты же знаешь, у неё сердце. Давление подскочило, в больницу попала из-за тебя.
— Врёшь, — выдохнула я. — Не верю.
— Хочешь, справку пришлю? Лежит, бедная, капельницы ставит. А всё из-за тебя. Из-за твоего эгоизма.
— Это я эгоистка? — во мне закипала злость. — Я три года терпела ваши издевательства, я...
— Тихо, тихо, — перебил он. — Не кипятись. Я не ругаться приехал. Я приехал забрать тебя домой. Помириться. Начнём всё сначала. Мать обещала, что не будет лезть. Будем жить отдельно, я квартиру сниму, как ты хотела.
— Врёшь, — повторила я. — Ты всегда врёшь.
— Алин, ну правда. Я понял, что был не прав. И мать поняла. Она тебя простила. Давай встретимся, поговорим спокойно. Я в отеле недалеко, через дорогу. Приходи, поужинаем, всё обсудим.
— Не приду.
— Придёшь, — его голос стал жёстче. — Потому что если не придёшь, я завтра пойду в консульство, скажу, что жена пропала, что ты здесь одна, без денег, без связи. Тебя найдут, оформят, и всё равно вернут. Только уже по статье. Зачем тебе проблемы?
— Угрожаешь?
— Предупреждаю. Я же за тебя волнуюсь. Мало ли что с тобой случится в чужой стране. Одна, без защиты. А тут я, муж, рядом. Приходи, Алин. Буду ждать до одиннадцати.
Он дал отбой.
Я сидела и смотрела в стену. Руки тряслись так, что телефон выпал на кровать. Что делать? Идти? Не идти? Если он пойдёт в консульство, у него могут быть знакомые, он же служит. Сделают, как он говорит. И тогда меня вернут. С позором, по статье. Или не вернут? Я не знала законов, не знала, как это работает.
Я заметалась по комнате. Подошла к окну, снова выглянула. Улица пуста. Включила телефон, набрала Светку. Занято. Ещё раз — занято. Написала сообщение: «Он здесь, в Турции. Звонил, угрожает. Что делать?»
Светка не отвечала. Минута, две, пять. Я смотрела на экран, но ответа не было.
Вдруг телефон зазвонил снова. Незнакомый московский номер. Тот самый, с сообщением от Алексея. Я взяла трубку.
— Алина? — голос мужской, незнакомый, спокойный.
— Да, это я.
— Алексей. Помните, я писал вам? Я в Турции, в соседнем отеле. Мне кажется, вам нужна помощь. Я видел, как тот мужчина, ваш муж, заходил в ваш отель сегодня днём. Я не хотел пугать, но решил предупредить.
— Вы здесь? — я не верила своим ушам. — Откуда вы знаете, что это мой муж?
— Я видел вашу переписку в аэропорту, когда вы сидели рядом. Случайно, извините, не подглядывал, просто экран яркий был. Я запомнил имя. А сегодня увидел его в холле, когда проходил мимо. Он спрашивал про вас у администратора. Я понял, что это он.
У меня похолодело внутри. Значит, они уже были здесь. Спрашивали. Хозяйка могла сказать. Она добрая, но если ей заплатили...
— Где вы? — спросила я быстро.
— Я в баре при своём отеле, через дорогу и чуть дальше по улице. Могу подойти к вам, если разрешите.
— Нет, не надо. Я сама приду. Скажите адрес.
Он назвал. Я записала, схватила сумку, сунула туда паспорт и остатки денег и выбежала из номера. Внизу, в холле, никого не было, только хозяйка сидела за стойкой и смотрела телевизор. Она улыбнулась мне, я кивнула и выскочила на улицу.
Было темно, горели фонари, редкие прохожие шли мимо. Я быстро пошла в сторону, которую назвал Алексей. Сердце колотилось, я всё время оглядывалась, боясь, что из-за угла выйдет Толик.
Отель оказался большим, с яркой вывеской и пальмами во дворе. Я зашла в холл, огляделась. В баре, справа от входа, сидело несколько человек. Один из них, мужчина лет тридцати пяти в светлой рубашке, поднял руку.
— Алина? Сюда.
Я подошла. Он встал, подвинул мне стул.
— Садитесь. Что будете пить? Чай, кофе? Или что-то покрепче?
— Воду, пожалуйста, — выдохнула я.
Он заказал воду и кофе для себя. Я села и только сейчас разглядела его. Обычное лицо, короткая стрижка, глаза серые, внимательные. Ничего особенного, обычный человек.
— Рассказывайте, — сказал он тихо. — Что случилось?
Я рассказала. Всё. Про записку, про звонок Толика, про угрозы пойти в консульство. Алексей слушал молча, иногда кивая. Когда я закончила, он помолчал, потом заговорил.
— Во-первых, успокойтесь. То, что он говорит про консульство, — это блеф. Консульство не занимается возвращением жен. Они могут помочь с документами, если вы потеряли паспорт, но насильно никого не возвращают. Вы совершеннолетняя, дееспособная, имеете право находиться где угодно.
— А если он скажет, что я пропала? Что меня ищут?
— Объявят в розыск, если заявление подадут. Но для этого нужно время. И потом, когда вас найдут, вы просто скажете, что вы здесь добровольно. Это не преступление. Он не имеет права вас удерживать.
Я слушала и не верила. Так просто?
— Но он служит, у него знакомые, — возразила я.
— Знакомые не помогут в чужой стране. Здесь другие законы. Он ничего вам не сделает, если вы сами не пойдёте к нему. Самое главное — не контактируйте с ним. Заблокируйте номер. Не отвечайте на звонки.
— Он знает, где я живу. Он может прийти.
— Переезжайте. Прямо сегодня. Я помогу найти другой отель, подальше отсюда. Здесь много маленьких гостиниц, хозяева не спрашивают документы, если платить наличными.
— Но у меня мало денег.
— Я могу занять, — сказал Алексей просто. — Отдадите, когда сможете.
Я посмотрела на него с подозрением.
— Зачем вам это? Вы меня не знаете.
Он усмехнулся, отпил кофе.
— Знаю. Я сам через это прошёл. Только у меня была жена, не муж. Тоже контролировала, унижала, не давала прохода. Я три года терпел, думал, ради детей, ради семьи. А потом понял, что так больше нельзя. Развёлся, уехал. Но она до сих пор иногда находит, пишет, угрожает. Так что я понимаю, что вы чувствуете.
Я смотрела на него и видела в глазах что-то знакомое. Ту же боль, тот же страх. Наверное, у меня сейчас такие же глаза.
— Спасибо, — сказала я тихо. — Но я не могу брать деньги у незнакомого человека.
— Тогда давайте как знакомые, — улыбнулся он. — Я Алексей. Приехал отдохнуть на неделю от всего этого кошмара. А вы?
— Я тоже, — я попыталась улыбнуться в ответ. — Алина.
— Очень приятно, Алина. Так что, переезжаем?
Я кивнула.
Мы допили кофе, и Алексей пошёл со мной в мой отель за вещами. Я боялась, что столкнусь с Толиком, но вокруг было тихо. Хозяйка удивилась, когда я сказала, что съезжаю, но деньги за оставшиеся дни не вернула. Я не спорила, забрала сумку, и мы ушли.
Алексей привёл меня в небольшую гостиницу в глубине улиц, совсем рядом с морем, но спрятанную от главной дороги. Хозяин, пожилой турок, говорил по-английски. Алексей договорился с ним, заплатил за неделю вперёд из своих денег, и мы поднялись в номер.
Он был маленький, но чистый, с окном во внутренний дворик, где росли цветы и стоял столик со стульями.
— Здесь вас не найдут, — сказал Алексей. — Хозяин никому не скажет, он мужик надёжный. Я у него уже третью неделю живу, проблем нет.
— Вы здесь давно? — удивилась я.
— Да, взял отпуск за свой счёт. Решил, что лучше здесь, чем дома сходить с ума.
Я села на кровать и вдруг разрыдалась. Нервы сдали окончательно. Алексей не суетился, просто сел рядом и положил руку на плечо.
— Плачьте, легче будет, — сказал он тихо.
Я плакала долго, навзрыд, как в детстве. Всё, что копилось годами, выходило слезами. Унижения, страх, одиночество, этот побег, погоня, записка. Когда слёзы кончились, я вытерла лицо и посмотрела на Алексея.
— Простите.
— Не за что извиняться. Нормально.
— Почему вы мне помогаете?
— Потому что я знаю, каково это — быть одному в чужой стране, когда за тобой охотятся. Мне тоже помогли когда-то. Просто так, незнакомые люди. Теперь я помогаю.
Мы ещё немного поговорили. Он рассказал, что работал программистом, жил в Москве, жена пилила его за каждую копейку, контролировала друзей, не давала видеться с сыном. После развода она настроила ребёнка против него, и теперь он приезжает к сыну раз в месяц, и то с боем. Сбежал в Турцию, чтобы проветрить голову.
— А вы? — спросил он. — Что дальше?
— Не знаю, — честно ответила я. — Денег почти нет. Надо искать работу, но как? Я даже языка не знаю.
— Здесь много русских, можно найти что-то. Официанткой, уборщицей, в отелях. Если хотите, я помогу, у меня есть знакомые.
— Спасибо. Я подумаю.
Он ушёл, оставив мне свой номер телефона и сказав звонить в любое время. Я осталась одна в новой комнате. Было тихо, только сверчки стрекотали за окном.
Я достала телефон, включила. Сообщения от Светки: «Прости, уснула. Что у тебя? Ты где?» и от Толика: «Я жду. Придёшь?», «Алина, не тупи. Я всё равно тебя найду», «Ну и дура. Пожалеешь».
Я заблокировала его номер. И номер Нины Павловны тоже. Написала Светке, что я в безопасности, что нашла помощь, что позже расскажу. Выключила звук и легла на кровать.
Сон не шёл. Я смотрела в потолок и думала об Алексее. Странно, как случайный человек может оказаться ближе, чем те, кто должен быть семьёй. Может, не зря я встретила его в аэропорту? Может, это знак?
Утром я проснулась от стука в дверь. Испугалась, замерла. Стук повторился.
— Алина, это я, Алексей. Открывайте.
Я впустила его. Он был с пакетом фруктов и водой.
— Решил проведать. Как вы?
— Спасибо, лучше.
— Я вот что подумал. Нельзя вам тут сидеть и бояться. Пойдёмте на море, погуляем. Если он и ищет вас, то вряд ли найдёт здесь. А если и найдёт — мы вместе, вдвоём не так страшно.
Я согласилась. Мы пошли на пляж, взяли шезлонги, купались, болтали. Впервые за много дней я чувствовала себя спокойно. Рядом был человек, который не унижал, не приказывал, не контролировал. Просто был рядом.
Вечером мы ужинали в маленьком ресторанчике у моря. Ели рыбу, пили вино, смотрели на закат. И я поймала себя на мысли, что улыбаюсь. Впервые за долгое время.
— Алексей, — спросила я, — а как вы узнали мой номер? В аэропорту?
Он смутился.
— Честно? Я видел, как вы регистрировались. Номер телефона на экране, когда вы билет показывали. Я случайно запомнил. Потом, когда увидел, как тот мужчина вас ищет, решил написать. Думал, может, помощь нужна. Извините, если это глупо.
— Нет, — сказала я. — Не глупо. Спасибо вам.
Мы вернулись в отель поздно. Алексей проводил меня до двери, попрощался. Я зашла в номер, закрыла дверь и вдруг поняла, что не боюсь. Впервые за долгое время я не боюсь.
Утром мне позвонила Светка.
— Алин, ты где? Я волнуюсь!
— В безопасности. Свет, я тут познакомилась с одним человеком. Он помогает.
— С мужчиной? — насторожилась она. — Осторожнее, мало ли кто.
— Он хороший. Я чувствую.
— Чувствуешь она. Ты три года Толика терпела, какое у тея чутьё?
Я промолчала. Она была права. Но что-то внутри подсказывало, что Алексею можно верить.
Днём мы снова встретились. Гуляли по старому городу, заходили в лавки, пили турецкий чай. Он рассказывал о своей жизни, я — о своей. Мы говорили обо всём, кроме прошлого. И это было легко.
— Алина, — сказал он вдруг, — а давайте завтра съездим в Демре? Там церковь Николая Чудотворца. Говорят, помогает. Может, и нам поможет?
Я согласилась. Почему бы нет?
Вечером, когда я вернулась в номер, на телефоне было сообщение с незнакомого номера. Я открыла.
«Дорогая невестка, ты думаешь, что спряталась, но это не так. Мы знаем, что ты с каким-то мужиком. Толик видел вас сегодня на пляже. Ты позоришь семью. Вернись, пока не поздно. Мать».
Я похолодела. Они здесь. Они следят.
Я набрала Алексея.
— Они видели нас. На пляже.
— Кто?
— Толик или его люди. Мне свекровь написала.
— Спокойно. Не паникуйте. Мы что-нибудь придумаем.
Но в его голосе я услышала тревогу.
Я смотрела на экран телефона, и строчки плыли перед глазами. «Ты позоришь семью». Какая семья? Где она, эта семья, когда меня унижали, когда Толик ломал мне руки, когда свекровь выбрасывала мои фотографии? Какая семья?
Алексей забрал у меня телефон, прочитал сообщение и вернул.
— Они здесь, — сказал я тихо. — Они видели нас.
— Да, — кивнул он. — Но это не значит, что они могут что-то сделать. Вы совершеннолетняя, мы просто гуляли. Никакого криминала.
— Вы не понимаете. Толик служит, у него знакомые в структурах. Он может всё, что захочет.
— Здесь не Россия, Алина. Здесь турецкая полиция не станет выполнять прихоти вашего мужа. Если он подойдёт к вам — вызывайте полицию. Если будет угрожать — вызывайте полицию. У вас есть я, я всё запишу, буду свидетелем.
Я посмотрела на него. Спокойный, уверенный, с серыми глазами, в которых не было ни капли страха. Рядом с ним мне тоже становилось спокойнее.
— Что же мне делать?
— Первое: не выходите одна. Если идёте куда-то — зовите меня. Второе: смените симку. Пусть думают, что вы пропали. Третье: завтра мы всё равно едем в Демре. Не позволим им испортить нам отдых.
Я улыбнулась сквозь слёзы.
— Вы правда верите, что всё будет хорошо?
— Правда. Потому что я знаю: такие, как ваш Толик, ломаются только тогда, когда понимают, что потеряли власть. А вы уже забрали у него власть. Вы сбежали. Вы не отвечаете. Вы живёте своей жизнью. Это для него страшнее любого наказания.
Мы договорились встретиться утром. Я вернулась в номер, но спать не могла. Всё прислушивалась к шагам за дверью, к голосам на улице. Но было тихо.
Утром я купила новую симку в маленьком магазинчике, вставила в телефон. Старую выбросила. Теперь только Светка и Алексей знали мой новый номер. И больше никто.
Мы поехали в Демре. Дорога была красивой, серпантин вдоль моря, горы, покрытые соснами. Я смотрела в окно и чувствовала, как напряжение отпускает. Рядом Алексей рассказывал что-то смешное, я смеялась, и это было так легко, так правильно.
В Демре мы зашли в церковь Николая Чудотворца. Там было прохладно, пахло ладаном и древностью. Я поставила свечку, загадала желание. Какое — не скажу, а то не сбудется. Но оно было простым: чтобы всё это кончилось. Чтобы я могла жить спокойно.
После экскурсии мы сидели в маленьком кафе, пили чай и ели местные сладости.
— Алина, — вдруг сказал Алексей серьёзно, — я понимаю, что мы знакомы всего несколько дней, и это может выглядеть странно. Но я хочу вам кое-что предложить.
— Что?
— Когда вернёмся в Россию, не обязательно в Москву. Можно в другой город. Я помогу вам с работой, с жильём. У меня есть друзья в Питере, в Казани. Начнёте новую жизнь. Никто вас не найдёт.
Я смотрела на него и не верила.
— Зачем вам это?
— Затем, что я не хочу, чтобы вы пропали. Затем, что вы хорошая, добрая, и заслуживаете счастья. Затем, что... — он запнулся. — Затем, что вы мне нравитесь, Алина. Не как подопечная, а как женщина.
У меня перехватило дыхание. Я не ожидала. После всего, что было, после Толика, после унижений — кто-то говорит мне такие слова.
— Алексей, я...
— Не отвечайте сейчас, — остановил он. — Подумайте. Просто знайте, что у вас есть выбор. И есть человек, который готов вам помочь.
Мы вернулись в отель поздно вечером. Он проводил меня до двери, поцеловал руку — как в старом кино — и ушёл. Я зашла в номер, села на кровать и улыбнулась. Впервые за долгое время я улыбалась не потому, что надо, а потому, что хотелось.
Утром я проснулась от стука в дверь. Громкого, настойчивого. Я подошла, посмотрела в глазок. Сердце оборвалось.
Толик.
Он стоял в коридоре, красный, злой, и колотил кулаком в дверь.
— Алина, открывай! Я знаю, что ты тут! Я с тобой разговаривать пришёл, а не драться!
Я отшатнулась, прижалась к стене. Телефон — где телефон? Вот он, на тумбочке. Я схватила его, набрала Алексея.
— Он здесь. Толик. Стучит в дверь.
— Сидите тихо. Я уже бегу. Вызывайте полицию, я сказал — набирайте 112, там русскоговорящие есть.
Я набрала 112, дрожащим голосом объяснила, что происходит. Девушка на том конце говорила по-русски, успокаивала, сказала, что высылают наряд.
Толик продолжал стучать.
— Алина, не позорься! Открывай, кому сказал! Я не уйду, пока не поговорим!
Вдруг стук прекратился. Я прильнула к глазку. Толик стоял, а напротив него — Алексей. Спокойный, собранный.
— Отойдите от двери, — сказал Алексей громко. — Вы мешаете людям отдыхать.
— Ты кто такой? — Толик развернулся к нему. — Это ты с моей женой шастаешь?
— Я друг Алины. А вы, если не отойдёте, будете разговаривать с полицией. Я уже вызвал.
— Полиция? — Толик усмехнулся. — Да мне плевать на твою полицию. Я муж, имею право.
— Не имеете. Вы ей не собственность. Если вы сейчас не уйдёте, я напишу заявление об угрозах. У вас проблемы на работе будут, сами знаете.
Толик побагровел.
— Ты мне угрожаешь, щенок?
— Я предупреждаю. Уходите.
В этот момент в коридоре появились двое полицейских. Турецкая форма, серьёзные лица.
— Проблема? — спросил один по-английски.
Алексей быстро объяснил ситуацию. Толик пытался вмешиваться, махал руками, но его не слушали. Полицейские проверили документы, задали несколько вопросов, потом повернулись ко мне.
— Мадам, выходите.
Я открыла дверь, вышла. Толик смотрел на меня волком.
— Вы знаете этого человека? — спросил полицейский, указывая на Толика.
— Да. Это мой муж. Мы в процессе развода.
— Он угрожал вам?
Я посмотрела на Толика. В его глазах было что-то знакомое: злость, уверенность, что я сейчас сдамся, испугаюсь, скажу «нет, всё нормально». Как всегда.
— Да, — сказала я твёрдо. — Угрожал. Писал сообщения, преследовал меня. Я боюсь его.
Толик дёрнулся, но полицейский остановил его жестом.
— Хорошо. Мадам, вы хотите написать заявление?
— Хочу.
Толик зарычал.
— Алина, ты дура! Ты понимаешь, что делаешь? У меня работа! Мать!
— А ты понимал, что делал, когда ломал мне руки? — спросила я тихо. — Когда мать твоя мои фотографии выбрасывала? Когда вы меня три года уничтожали?
Полицейские увели его в участок для дачи показаний. Я поехала с ними, Алексей сопровождал меня как свидетель. Мы написали заявления, объяснили ситуацию. Толику вынесли предупреждение и запретили приближаться ко мне. Нарушит — депортация и проблемы с въездом в будущем.
Когда мы вышли из полиции, уже стемнело. Алексей взял меня за руку.
— Как вы?
— Не знаю. Страшно. И почему-то легко.
— Потому что вы сделали это. Сказали правду. Не побоялись.
Мы вернулись в отель. Я сидела на кровати и смотрела в одну точку. Алексей принёс чай, сел рядом.
— Что теперь? — спросила я.
— Теперь вы свободны. Он не придёт. Он знает, что если придёт — будут большие проблемы.
— А в России?
— В России подадите на развод. Запросто. Если он будет угрожать — пишите заявление. У вас есть доказательства? Сообщения?
— Да. Я всё сохранила.
— Отлично. Тогда не бойтесь.
Он помолчал, потом добавил:
— Алина, я завтра улетаю. Отпуск закончился, работа ждёт. Но моё предложение остаётся в силе. Если решите переехать — звоните. Я помогу.
У меня сжалось сердце. Он уезжает. А я остаюсь одна.
— Я подумаю, — сказала я.
Ночью я не спала. Думала. О Толике, о свекрови, о годах унижений. И о Алексее. О его глазах, о его спокойствии, о его руке в моей.
Утром я проводила его в аэропорт. Мы стояли у входа в терминал.
— Алина, — сказал он, — не пропадайте. Напишите, как устроитесь.
— Напишу.
— И помните: вы сильная. Вы смогли сбежать, смогли настоять на своём в полиции. Значит, и дальше справитесь.
Он обнял меня, быстро, крепко, и ушёл в зону вылета.
Я вернулась в отель. Денег почти не осталось, пора было решать, что делать дальше. Я нашла в интернете объявление: русскому кафе требовалась официантка. Позвонила, договорилась о встрече. Взяли сразу, сказали, что нужны люди.
Так началась моя новая жизнь. Я работала, учила турецкий, жила в маленькой комнате, которую сняла через знакомых. Толик не появлялся. Нина Павловна пыталась писать с новых номеров, но я блокировала, не читая. Светка звонила, радовалась за меня.
Через месяц я подала на развод. Документы отправила по почте, через суд. Толик не явился, развели заочно. Свидетельство мне выслали на новый адрес.
Я смотрела на бумагу и не верила. Свободна. Наконец-то свободна.
Алексей писал каждый день. Спрашивал, как дела, рассказывал о себе. Мы общались подолгу, по вечерам. Я ждала его сообщений как манны небесной.
Через два месяца он прилетел снова. На этот специально ко мне. Мы встретились в аэропорту, и я поняла, что соскучилась. Очень.
— Ну как ты? — спросил он, обнимая.
— Хорошо. Работаю, учу язык. Живу.
— Молодец. А я вот... — он запнулся. — Алина, я хочу тебе кое-что сказать.
— Говори.
— Я понял, что не хочу без тебя. Совсем. Если ты захочешь вернуться в Россию — поехали вместе. Если захочешь остаться здесь — я буду прилетать. Если захочешь, чтобы я остался — останусь. У меня работа удалённая, можно откуда угодно.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не то, обжигающее, как с Толиком, а спокойное, надёжное.
— Алексей, я тоже... — начала я.
— Только не торопись, — остановил он. — Подумай. Я здесь на две недели. У нас есть время.
Мы провели эти две недели вместе. Гуляли, ездили по побережью, сидели в кафе. Я показывала ему свою новую жизнь, своих новых знакомых. Ему нравилось. И мне нравилось, что ему нравится.
Перед отъездом мы сидели на крыше моего отеля, смотрели на море. Закат был невероятный — оранжевый, розовый, фиолетовый.
— Алина, — сказал Алексей, — я люблю тебя. Не торопись с ответом, просто знай.
Я повернулась к нему.
— Я тоже тебя люблю. И ответ готов. Я поеду с тобой. Куда скажешь.
Он обнял меня, и мы долго сидели молча, глядя, как солнце уходит за горизонт.
Через месяц я вернулась в Россию. Но не в Москву, а в Петербург. Алексей снял квартиру, помог с работой. Я устроилась администратором в небольшую гостиницу, мне нравилось. Мы жили вместе, и это было похоже на сон. Никто не кричал, не унижал, не указывал. Спокойно, тепло, надёжно.
Прошло полгода. Однажды вечером в дверь позвонили. Я открыла — и остолбенела.
На пороге стояла Нина Павловна. Постаревшая, осунувшаяся, с синяками под глазами.
— Алина, — сказала она тихо. — Здравствуй.
Я не впускала, стояла в дверях.
— Зачем вы приехали?
— Поговорить надо. Пустишь?
— Говорите здесь.
Она вздохнула, опустила глаза.
— Толик в тюрьме. Пять лет дали. Превышение, драка, на работе. И старые дела всплыли. Я одна осталась, денег нет, здоровья нет. Алин, дочка, прости нас. Мы дураки были, не ценили тебя. Может, вернёшься? Поживём вместе, я старая уже, недолго осталось. Толик выйдет, остепенится, семья же...
Я смотрела на неё и ничего не чувствовала. Ни жалости, ни злости, ничего. Пустота.
— Нина Павловна, — сказала я спокойно. — Помните, вы говорили, что я никто без вашего сына? Что меня никто не возьмёт? Что я сирота при живых родителях?
Она молчала, только смотрела виновато.
— Сейчас ваш сын — никто. А я — есть. У меня новая жизнь, новая семья, новая работа. И меня это не касается. Ни вы, ни Толик. Прощайте.
Я закрыла дверь. Постояла минуту, прислонившись к косяку. Потом прошла в комнату.
Алексей сидел на диване с книгой, поднял глаза.
— Кто там?
— Никто, — ответила я. — Ошиблись дверью.
Я подошла к окну, посмотрела на вечерний город. На улице горели фонари, люди спешили по делам. Обычная жизнь обычных людей.
На столе лежал конверт. Я открыла — два билета. В Таиланд. Через две недели.
— Это что? — спросила я, обернувшись к Алексею.
— Сюрприз. Отдыхать поедем. Ты же любишь море.
Я подошла, села рядом, положила голову ему на плечо.
— Люблю, — сказала я. — Тебя люблю. И море люблю. И эту новую жизнь.
Он поцеловал меня в макушку.
— А знаешь, — сказал он тихо, — я ведь тогда в аэропорту не случайно тебя увидел. Я за тобой следил.
Я отстранилась, удивлённо.
— В смысле?
— Ну, не следил, а заметил. Ты такая растерянная была, испуганная, а потом побежала. Я подумал: странная девушка, может, помощь нужна. И номер запомнил. Сам не знаю, зачем. А потом, когда того мужика увидел, понял: не зря запомнил.
Я улыбнулась.
— Судьба, значит.
— Судьба.
За окном зажглись первые звёзды. Я закрыла глаза и вдохнула запах его одеколона, смешанный с вечерней прохладой.
Всё закончилось. Всё началось сначала.
И это было только начало.