Бывает состояние, знакомое, наверное, многим: внутренние качели раскачивают тебя от самоанализа и успокоения самолюбия к удушающей поволоке тщеславия. В те минуты, когда является ощущение, будто шифр к устройству мира наконец разгадан, что-то построено и, извините за пафос, «состоялось», я устраиваю срочную ревизию собственного эгоцентризма. И самым действенным средством от пошлого самолюбования для меня всегда оставались строки Михаила Афанасьевича Булгакова.
Обстановка той эпохи заслуживает отдельного кинокадра. 1925 год. Литературный истеблишмент Советского Союза спешно облачают в идеологический лакированный мундир. В структурах Гослита кипит работа над созданием витрины «главных писателей времени». Функционеры от культуры, вечные цензоры чужого дарования, готовят пантеон и в официальном послании деликатно просят Булгакова предоставить свой образ для доски почёта. Прислать любой фотоснимок, любой набросок портрета лишь бы зафиксировать гения в реестре и водрузить на стенд в коридорах власти.
Ответ Булгакова в адрес Гослита это не просто проявление скромности, это виртуозный акт эстетической стерильности:
«Что касается портрета моего: — ничем особенным не прославившись как в области русской литературы, так равно и в других каких-либо областях, нахожу, что выставлять мой портрет для публичного обозрения — преждевременно. Кроме того, у меня его нет».
Обратите внимание на хронологию. 18 октября 1925 года. К этому моменту Булгаков уже произвёл тектонический сдвиг в словесности, он уже анатомировал нерв времени и создал свои фундаментальные литературные тексты. «Белая гвардия», «Собачье сердце», «Роковые яйца» уже существовали. Он уже сам был Историей, схваченной в движении. Однако в его собственной системе координат место на доске почёта всё ещё пустовало. Фигура подобного масштаба отклоняет бронзовые тиски, поскольку его личная высота располагается где-то в стратосфере, недоступной для канцелярских амбиций.
И всякий раз, когда собственная значимость начинает казаться мне измеримой величиной, внутри срабатывает тот самый булгаковский предохранитель. Подлинный рост это не парадный финиш у основания монумента самому себе, а бесконечная, подчас изнурительная перестройка себя. Это осознание, что ты неизменно стоишь у истока, сколько бы вёрст ни осталось за кормой.
Нам всем предстоит ещё долго постигать дыхание этого разреженного воздуха правдивости. Делать своё дело не для внешней витрины, а ради той самой внутренней честности. А Михаилу Афанасьевичу — низкий поклон. За этот бескомпромиссный урок внутренней строгости и за ту недосягаемую высоту, к которой хочется тянуться, даже отдавая себе отчёт в собственном несовершенстве.