Анна Петровна, моя соседка по лестничной клетке, была женщиной «старой закалки». Поджарая, с вечно поджатыми губами и тяжелым взглядом, она не жаловала никого. Весь подъезд знал: если на коврике у Анны Петровны появится хоть соринка, виновный будет найден и предан анафеме. Её собственные дети — сын-бизнесмен и дочь, укатившая в столицу за красивой жизнью, — появлялись дважды в год: на день рождения и под Новый год. Приезжали на полчаса, выставляли на стол коробку дешевых конфет и, не снимая пальто, поглядывали на часы.
Я же заходила к ней просто так. Сначала — вернуть случайно попавшую в мой ящик квитанцию, потом — занести пирожков, которые пекла для своих. Анна Петровна принимала угощения молча, но спустя месяц начала сама звать меня «на пять минут». Эти пять минут превращались в часы. Я слушала её ворчание на правительство, на молодежь, на подорожавшую гречку. Постепенно я стала для неё кем-то вроде личного курьера и сиделки в одном лице: аптека, продукты, оплата счетов, сопровождение в поликлинику.
— Зачем ты возишься со старой ведьмой? — смеялась моя сестра. — Тебе за это медаль не дадут. Вон, у неё дети при деньгах, пусть нанимают няньку.
— Жалко её, — просто отвечала я. — Одиночество пахнет лекарствами и пылью, Лен. Это страшно.
Когда Анны Петровны не стало, я плакала. На похороны дети приехали в дорогих черных очках. Сын Андрей деловито осматривал трехкомнатную сталинку, пока гроб еще стоял в зале. Дочь Лера уже обсуждала по телефону, какой цвет стен лучше подойдет для сдачи этой квартиры в аренду. Они даже не предложили мне помянуть их мать, хотя именно я вызвала скорую и держала её за руку в последние минуты.
Через девять дней раздался звонок. На пороге стоял нотариус.
— Марина Ивановна? У меня для вас пакет документов. Анна Петровна оставила завещание.
Квартира. Вся. Со всей антикварной мебелью, библиотекой и хрусталем. В завещании была приписка, сделанная дрожащей рукой: «Марине — за то, что слушала. Детям — ничего. Они и так слишком богаты, раз смогли позволить себе потерять мать при её жизни».
Что тут началось! Мой телефон превратился в раскаленный уголь. Андрей звонил и орал, обвиняя меня в том, что я «опоила старуху». Лера строчила сообщения с угрозами, обещала, что я «сгнию в судах». Они, не стесняясь, писали в домовой чат, что я черная риэлторша.
Вчера я зашла в квартиру, чтобы полить цветы. В почтовом ящике торчала повестка в суд. Дети, которые не могли найти три часа в месяц, чтобы навестить мать, теперь нашли время, деньги и лучших адвокатов, чтобы вернуть «свое имущество».
Я села в кресло Анны Петровны и посмотрела на её портрет. Она знала, что так будет. Она знала, что дарит мне не просто квадратные метры, а настоящую войну. Но, глядя на то, как пышно расцвела её любимая герань, которую я вовремя полила, я поняла: я не отступлю. Не ради выгоды, а ради того, чтобы последнее слово осталось за той, кто умер в тишине, пока её «успешные» дети считали грядущую прибыль.
