— Я не поеду. Опять слушать её бредни? Сама езжай, если хочешь, — сказал муж и натянул одеяло до подбородка.
— Стас, — я стояла у кровати с телефоном в руках, — она плакала, когда звонила. Ей реально плохо.
— Да сколько можно, Лера? — он раздражённо перевернулся на другой бок. — Завтра на работу в шесть вставать. Ночь на дворе. Хочешь кататься — заказывай такси. Я спать.
Я побоялась, что если начну спорить, просто расплачусь. Молча надела куртку, взяла ключи от его квартиры… и поехала к женщине, которая, по большому счёту, была мне уже ближе родной матери.
* * * * *
Со Стасом мы прожили в браке всего два года. Детей не успели завести, и, как оказалось, это к лучшему.
Его мама, Тамара Семёновна, была старше моей матери почти на двадцать лет. Стас — поздний и единственный ребёнок, ещё и после тяжёлых родов. Отец ушёл, когда мужу было пять, так что всю его жизнь они прожили вдвоём.
Квартира у Стаса появилась не «вдруг»: Тамара Семёновна копила каждый рубль, подрабатывала, брала смены, откладывала. Всегда говорила:
— Женишься, будете жить отдельно. Две хозяйки на одной кухне — беда. А я лучше одна поскучаю.
Говорила это с улыбкой, но глаза у неё в такие моменты становились какими‑то пустыми. Тогда я ещё не понимала, насколько её пугает одиночество.
Когда мы только поженились, я часто слышала от подруг:
— Тебе повезло, свекровь в другой квартире, а не над душой сидит.
На деле оказалось, что душой она всё равно живёт с нами.
Сначала это выглядело почти мило. То кран у неё потечёт, то счётчик «накрутит непонятно что», то соседи сверху якобы «лужу устроили».
— Лер, я к маме заеду, у неё там кран опять чудит, — говорил Стас, хватая из коробки инструментов разводной ключ.
— Езжай, конечно, — улыбалась я. — Что с неё взять, женщина в возрасте.
Его выезды к маме были чуть ли не ежедневными. Он мог сорваться с работы в обед, слетать к ней, потом заехать ещё вечером «на всякий случай». Тамара Семёновна то вызывала управляющую компанию по любому поводу, то терялась в квитанциях, то уверяла, что «к её счётчику кто‑то подключился».
— Мама, к тебе никто не подключался, — вздыхал Стас. — Электрик уже три раза всё смотрел.
— А вдруг не заметил? — подозрительно щурилась она. — Молодёжь невнимательная.
Я понимала, что за всем этим стоит одно — страх остаться ненужной. Она тянула к себе сына любыми поводами. Телефонные звонки с «Стася, у меня тут…» стали фоном нашей жизни.
На первых порах я терпеливо кивала, поддакивала, поддерживала мужа, даже иногда ездила с ним, помогала разбирать бумажки. Но со временем ситуация начала выходить за рамки.
Когда Стас стал меньше скакать по первому зову, Тамара Семёновна переключилась на новый «инструмент» — здоровье.
— Лерка, — звонила она мне дрожащим голосом, когда не дозванивалась сыну. — У меня сердце что‑то… Ты скажи ему, пусть приедет. А то вдруг упаду, кто меня найдёт?
Приезжаем — она открывает дверь бодрая, в своих любимых ярких тапочках. Рассказ заканчивается фразой:
— Ну, раз вы уже здесь, давайте чай пить.
Стас выходил от неё нервный и вымотанный.
— Сколько можно? — шипел он, когда мы садились в автобус. — Она здоровее нас всех вместе взятых. Чем больше я к ней мотаюсь, тем больше у неё «болячек».
Я пыталась сгладить:
— Стас, ей семьдесят пять, она одна. Она правда боится, что с ней что‑то случится, и никто не заметит.
Но где‑то внутри меня уже чесалось: «А если и правда когда‑нибудь станет плохо, а мы решим, что она опять придумывает?»
В тот вечер всё случилось как раз именно так.
* * * * *
Мы только поужинали, включили фильм. Я лежала на диване, положив голову мужу на колени, он лениво переключал каналы. Телефон на тумбочке пискнул.
— Мама, — посмотрел он на экран, поморщился. — Ну почему именно сейчас?!
Трубка замолчала, но через минуту зазвонила снова.
— Возьми, — сказала я. — Вдруг там правда что‑то не так.
Он неохотно нажал «принять»:
— Алло, мам, что у тебя опять?
Я слышала в динамике её голос, резкий, но в этот раз какой‑то сдавленный:
— Стасик, мне плохо… Голова кружится… Сердце…
— Мама, ты же вчера в поликлинике была, — устало отозвался он. — Там всё нормально сказали.
— Сейчас не нормально, — почти простонала она. — Сердце ноет, дышать тяжело… Сынок, приезжай…
Я села.
— Стас, — шепнула, — давай съездим, а потом фильм досмотрим.
Он отвернулся от меня с телефоном:
— Мама, вызывай скорую. Я не врач. Если что‑то серьёзное — пусть тебя посмотрят специально обученные люди. А я завтра после работы заскочу.
Она, кажется, растерялась:
— Одной вызывать? А если… если я не успею?
— Ма, ну чего ты начинаешь? — он тяжело вздохнул. — У меня утром смена, мне что, ночью по всему городу на перекладных добираться? Вызывай скорую. Всё.
Он сбросил звонок и демонстративно положил телефон экраном вниз.
— Ты серьёзно? — спросила я.
— Лер, — вскипел он, — я годами скачу к ней по поводу и без, как сайгак. Сегодня у меня голова кругом после работы. Если с ней правда плохо — скорая нужна, а не я с валерьянкой.
— Но она одна, — тихо сказала я. — Ты её так приучил: к любому чиху звонишь.
— Я её не приучал, — отрезал он. — Она сама. Всё, давай смотреть.
Но фильм я уже не видела. Я тупо смотрела в одну точку и слушала, как тикают часы. Минут через двадцать не выдержала, взяла телефон и набрала Тамару Семёновну.
Не ответила.
Набрала ещё раз — тишина. Написала сообщение: «Вам лучше? Вызывали кого‑то?» — прочитано не было.
Что‑то тяжёлое село в груди.
— Стас, она трубку не берёт, — сказала я.
— Спит наверно, — буркнул он. — Или обиделась, что я не помчался.
Я встала.
— Я поеду.
— Ты с ума сошла? — поднялся и он. — Время почти двенадцать. Автобусы уже не ходят. На такси поедешь? У нас что, лишние деньги?
— Разберусь, — ответила и пошла в коридор доставать из ящика запасные ключи от её квартиры.
— Ну и ведись дальше на её истерики, — фыркнул Стас. — Я спать пошёл.
* * * * *
Дом свекрови был старый, девятиэтажный, с облезлой плиткой в подъезде и вечной лавочкой у первого подъезда. Днём там обязательно сидели три бабушки и один дед — местный «информационный центр». Сейчас было пусто, только фонарь потрескивал.
Поднялась на её этаж, нажала на звонок. Тишина. Нажала ещё. Снова пусто.
Ключ в замке никак не хотел поворачиваться. Руки дрожали так, что я промахивалась мимо скважины.
— Ну же… — шептала я, всовывая металлическую болванку не с той стороны. — Да что ж ты…
Когда замок щёлкнул, я почувствовала, как подгибаются колени.
В прихожей было темно, только из комнаты пробивался слабый свет ночника. Я сделала шаг вперёд и… увидела её.
Тамара Семёновна лежала на полу, ближе к комнате. Рука всё ещё сжимала телефон. Голова была повернута под странным углом, под щекой — тёмное пятно, которое я в полумраке приняла за тень.
Я замерла на секунду, а потом закричала:
— Тамара Семёновна! — подбежала, коснулась её плеча. Тёплая. Глаза закрыты, дыхание есть, но слабое.
Телефон выскользнул у меня из рук, я подняла, на дрожащих пальцах набрала «112».
— Скорая, слушаю.
— Здравствуйте, — голос у меня был какой‑то чужой. — Женщина… пожилая… упала. Жалуется была на сердце… Сейчас без сознания… Адрес…
Пока они ехали, я пыталась нащупать пульс, нашарила валидол на тумбочке, но в рот ей уже ничего класть не стала — боялась навредить. Просто сидела на полу рядом и повторяла:
— Пожалуйста, только не сейчас. Пожалуйста…
Санитары приехали быстро. Сработали как отрепетировано: давление, пульс, носилки, какие‑то уколы. Один из них посмотрел на меня:
— Вы родственница?
— Невестка… ну, почти… — запуталась я. — Жена сына.
— Молодец, что приехали, — кивнул он. — Ещё чуть подождали бы — могли не успеть. Ударилась головой, плюс проблемы по сердцу.
— Можно с вами?.. — я не договорила.
— В приёмном покое посидите, — сказал он. — Вдруг пригодитесь.
В коридоре больницы пахло лекарствами. Я сидела на жёстком стуле, обняв себя руками, и смотрела в одну точку. Время тянулось киселём.
Стас позвонил, когда я уже про него совсем забыла.
— Ты где там пропала? — спросил бодро. — Три часа ночи, между прочим. Я проснулся — тебя нет.
— В больнице, — ответила я. — С матерью.
— В какой ещё больнице? — удивился он.
Я коротко рассказала, что увидела, как вызывала скорую, что сказали врачи.
— Ну… раз ты уже там… — потянул он. — Мне ехать смысла нет? Ты же всё узнаешь, с врачом поговоришь. Утром расскажешь.
Я отодвинула трубку от уха и секунду просто смотрела на неё. Потом нажала «завершить вызов».
Слов для разговора у меня на сейчас закончились.
Утром меня пустили в реанимацию на пару минут.
Тамара Семёновна была бледная, с повязкой на голове, под капельницей, но в сознании.
— Лерочка… — шевельнула губами. — Это ты?
— Я, — я сжала её руку. — Не разговаривайте, просто лежите.
Она вскинула взгляд на дверь:
— А Стася?..
Я сглотнула. Врать на ходу оказалось сложно.
— Он… очень переживает, — сказала. — На работу надо было ехать, но он просил вам передать… что любит.
Свекровь посмотрела на меня долго. Мне показалось, что в её взгляде мелькнуло понимание.
— Он… мальчик мой… — прошептала она. — Ничего, он всегда боялся больниц… Маленький был — от прививок прятался…
Я кивнула, хотя внутри всё скрутило от горькой злости. Она оправдывала сына даже сейчас.
Пока Тамара Семёновна лежала в больнице, я почти жила в коридоре. Возвращалась домой лишь на пару часов — помыться, переодеться, что‑то приготовить. Стас за это время ни разу не появился в лечебном учреждении.
— Ну не могу я в этих стенах находиться, Лер, — оправдывался он. — Меня там прямо трясёт. Я лучше к ней домой потом приеду, когда её выпишут.
— А если не выпишут? — не выдержала я.
— Начинается, — отмахнулся он. — Врачи же сказали, что состояние стабилизировалось.
Врач говорил не так прямо. Он честно сказал, что у неё возраст, проблема с головой, с сердцем, и что «всё может быть».
Тогда и поняла я: с этим человеком мне детей не хочется. Потому что если он сейчас так относится к своей матери, что будет, если со мной что‑то случится?
* * * * *
Решение о разводе я приняла в ту же ночь, сидя в коридоре на пластиковом стуле.
Через две недели Тамару Семёновну перевели в обычное отделение, а потом и выписали. Перелома, к счастью, не было — трещина, ушиб головы, плюс серьёзная нагрузка на сердце. Выписали с рекомендациями, таблетками и лёгкой рукояткой‑фиксатором на руке.
— Дома всё равно лучше, — сказала она, когда мы везли её на такси. — В больнице я не могу уснуть, все мешают, шумят, пикают...
Я помогла ей подняться в квартиру, поставила чайник, начала раскладывать лекарства по дням.
— Лерочка, — позвала она, — а Стася приедет?
Я сделала вид, что не услышала, занята была таблетками.
Но она была не глупее меня.
— Он… ни разу не приехал? — тихо уточнила.
Я села напротив.
— Тамара Семёновна, — сказала честно, — он боится больниц. Правда. Но… да, не приехал.
Она закрыла глаза.
— Знаю я, как он «боится», — выдохнула. — Я его знаю. Ему страшно не за меня, а за себя. Чтобы не тревожить, не напрягать лишний раз.
Я молчала.
— Ты его бросишь? — вдруг спросила она.
— Мы… разводимся, — ответила.
Она какое‑то время переваривала.
— Я не в силах тебя осуждать, — сказала наконец. — Я сама его разбаловала. Всё ему прощала, всё за него делала. Ты молодая, у тебя ещё всё впереди.
Мне захотелось плакать и смеяться одновременно. Обычно сценарий другой: свекровь держится за «мальчика», невестка — враг. А тут она фактически благословляла меня на свободу.
Дома разговор получился короткий.
— Стас, я подаю на развод, — сказала я вечером, когда он вернулся с работы и кинул на стол пакет с пивом.
Он даже не удивился.
— Давно пора было додуматься, — усмехнулся. — Прямо с того момента, как мама навернулась?
— С того момента, как я увидела, что тебе плевать, — ответила. — И на неё, и на меня.
— Ой, слушай.., — закатил он глаза. — Ну не поехал я в больницу — всё, враг народа?
— Не поехал, когда она звонила и говорила, что ей плохо, — поправила. — Не приехал в больницу ни разу. Даже сейчас, когда её вернули домой, ты не поехал к ней. Сын называется.
— Не учи меня жить, — буркнул он. — Хочешь развод — пожалуйста. Только потом не бегай ко мне, если поймёшь, что сглупила.
Я посмотрела на это взрослое тело с подростковым эгоизмом внутри и поняла, что жалости нет. Только облегчение.
* * * * *
Спустя год после развода моя жизнь изменилась.
Я сняла однушку недалеко от работы, вернулась к девичьей фамилии, научилась делать то, что раньше Стас брал на себя: менять лампочки, бегать по инстанциям, оформлять документы.
С новым мужчиной познакомилась не сразу, но это уже другая история. Важно то, что в моём окружении осталась одна женщина, от которой я не хотела отказываться — Тамара Семёновна.
— Мы же с тобой не разводились, — сказала она, когда я впервые пришла к ней одна, уже после официального расторжения брака. — Ты для меня своя.
Мы стали видеться раз в неделю: я помогала с продуктами, таблетками, мы вместе пили чай. Она рассказывала истории из молодости, я — про работу, новые планы.
Через какое‑то время у неё появился ещё один важный «житель» — попугай.
— Лерочка, — радостно щебетала она по телефону, — представляешь, у меня теперь свой артист!
Птицу принёс сосед сверху — его мать переехала к дочери, а у тех дети с аллергией.
— Я ей говорю: зачем ты мне его навязываешь? А она: «Или ты, или приют». Как я могла отказать? — смеялась Тамара Семёновна.
Попугай, серо‑жёлтый с хохолком, получил имя Фантик и быстро стал центром её вселенной. Он садился ей на плечо, щипал за серёжки, громко возмущался, когда она уходила на кухню.
— Главное, не даёт скучать. - гордо рассказывала она.
Про Стаса я теперь узнаю не от неё, а от тех самых бабушек на лавочке: пару раз, заходя к Тамаре Семёновне, слышала их шёпот:
— Опять сынок с новой девицей приехал. Каждый раз другая.
— И к матери не заходит? — тянут.
— А чего ему заходить, — спокойно отвечает Тамара Семёновна. — У меня и без него жизнь есть.
И идёт дальше, не давая им удовольствия посмаковать своё одиночество.
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...