Маша сидела на ржавых качелях возле старой девятиэтажки и пыталась не плакать. Слёзы всё равно текли, горячие, обидные. Она вытирала их рукавом старой куртки, которая была ей велика. Куртка досталась от какой-то благотворительной организации, мама принесла её в прошлом году. На спине было пятно, которое не отстиралось.
Сегодня Лена Карпова показала на это пятно всему классу и сказала: «Смотрите, Машка в помойке одевается!» Все засмеялись. Даже учительница, Марья Петровна, только поморщилась и сказала: «Маша, в следующий раз приходи в чистом. Мы же приличная школа».
Маше было восемь лет. Она училась во втором классе. У неё не было друзей. Мама и папа почти всегда пили, а когда не пили, ругались. На неё тоже ругались. Говорили, что она обуза, что из-за неё жизнь сломалась, что лучше бы её не было.
Маша верила им. Думала, что она действительно плохая. Что всё это заслужила.
У неё был дневничок, старая общая тетрадь в клетку, которую она нашла в мусорке возле школы. Туда она записывала всё, что происходило. Чтобы не забыть. Чтобы как-то справиться с обидой, которая распирала грудь и не давала дышать.
Сегодня она написала: «Марья Петровна сказала при всех, что я грязная. Лена Карпова смеялась громче всех. Антон Сидоров кидал в меня жвачкой на математике. Мама утром накричала, что я всю еду съедаю. Папа ударил меня по голове, когда я пролила чай».
Качели скрипели. Ветер трепал короткие волосы Маши, она сама стригла их ножницами, потому что на парикмахерскую денег не было.
— Что плачешь, девонька?
Маша вздрогнула и подняла голову.
Рядом стояла старуха. Очень старая, казалось, ей была тысяча лет. Спина согнута так, что она опиралась на палку и смотрела почти себе под ноги. Лицо изборождено морщинами. Платок чёрный, платье тоже чёрное, длинное, старомодное. Но глаза были молодыми, ясными, и смотрели прямо в душу.
— Я… — Маша шмыгнула носом. — Ничего.
— Врёшь, — старуха присела на скамейку рядом с качелями, тяжело дыша. — Старая я, но не слепая. Плачешь. Обижают тебя?
Маша кивнула, не поднимая глаз.
— Кто? — спросила бабушка просто.
— Все, — прошептала Маша. — В школе. Дома. Все.
— Понятно, — старуха помолчала. — А что в руках держишь?
— Дневничок, — Маша показала затёртую тетрадь. — Я туда пишу. Что со мной случается. Чтобы… чтобы не совсем одной быть.
Бабушка кивнула, словно всё поняла. Потом полезла в потрёпанную сумку, которая висела на её плече.
— Держи, — она протянула Маше блокнотик.
Он был маленький, в твёрдой обложке, на которой были нарисованы выцветшие цветочки: розы, ромашки, васильки. Блокнот выглядел очень старым, страницы пожелтели, но были чистыми.
— Зачем? — не поняла Маша.
— Пиши туда, — сказала старуха. — Всё, что на сердце. Все обиды. Всех, кто тебя обижает. Записывай их имена. Подробно пиши, что они сделали, и увидишь, полегчает.
— А разве так помогает?
— Помогает, — глаза старухи блеснули странно. — Ещё как помогает. Только помни: каждое слово, которое в этот блокнот запишешь, имеет силу. Великую силу. Так что пиши правду. Только правду.
Маша взяла блокнот. Он был тёплым, словно его только что держали в руках.
— Спасибо, — прошептала она.
Когда она подняла голову, старухи уже не было. Словно растворилась в воздухе.
Дома Маша спрятала новый блокнот под подушку. Вечером, когда родители уснули пьяные на диване перед телевизором, она достала его и открыла.
Первая страница была чистой, белой. Маша взяла карандаш и аккуратно вывела:
«Антон Сидоров. Сидит за мной в классе. Сегодня кидал в меня жвачкой. Вчера дёрнул за волосы так, что я ударилась головой о парту. Позавчера спрятал мой пенал, и я получила двойку, потому что нечем было писать. Он обижает меня каждый день. Говорит, что я вонючая и бедная».
Маша закрыла блокнот и легла спать.
Ей снилась старуха. Она стояла в тёмной комнате, где стены были покрыты именами. Тысячи имён, написанных разными почерками. И старуха водила пальцем по стене, и там, где она проводила, имена вспыхивали красным и исчезали.
Утром в школе Антона не было.
— Ребята, — сказала Марья Петровна, и лицо у неё было серьёзное, — у нас печальная новость. Антон Сидоров… с ним произошёл несчастный случай.
— Что случилось? — спросила Лена Карпова.
— Он вчера вечером пошёл к реке. С друзьями. И… утонул. Они не смогли его спасти. Похороны будут в субботу.
Класс ахнул. Кто-то заплакал. Маша сидела тихо, не шевелясь. Сердце бухало так громко, что, казалось, все должны были услышать.
«Не может быть, — думала она. — Просто совпадение. Не может быть, чтобы это из-за блокнота».
Но внутри, в самой глубине, она знала: это не совпадение.
Прошла неделя. Маша старалась не думать об Антоне. Говорила себе, что это случайность. Что блокнот обычный, а старуха просто странная бабушка.
Но в пятницу случилось новое.
На уроке математики Марья Петровна вызвала Машу к доске. Задача была сложная, Маша не могла решить. Стояла, мялась, чувствуя, как краснеет лицо.
— Опять не выучила! — голос учительницы был резким. — Ты посмотри на себя! Одета как попало, причёсана непонятно как, и ещё учиться не хочешь! Что из тебя вырастет, интересно? Такая же, как твои родители?
Класс затих. Все смотрели на Машу. Она стояла, опустив голову, и слёзы капали на пол.
— Садись, — махнула рукой Марья Петровна. — Единицу тебе поставлю. За неуважение к учителю и к знаниям.
Маша вернулась на место. Всю дорогу кто-то хихикал за спиной.
Вечером дома она достала блокнот.
Руки дрожали, когда она писала:
«Марья Петровна Иванова. Учительница. Сегодня унизила меня перед всем классом. Сказала про моих родителей. Сказала, что я грязная и глупая. Она никогда не заступалась, когда меня обижали. Всегда смотрела сквозь меня, будто я не человек».
Закрыла блокнот. Положила под подушку.
В субботу утром позвонила одноклассница Аня Солнцева. Она была одной из немногих, кто не обижал Машу напрямую, просто не обращала внимания.
— Маша, ты слышала? — голос Ани дрожал. — Марья Петровна умерла!
— Что?
— Да! Вчера вечером. У неё что-то с сердцем случилось. Инфаркт, говорят. Скорая не успела. Её похоронили сегодня утром. Мама мне рассказала.
Маша положила трубку. Села на кровать. Достала блокнот и долго смотрела на него.
Два человека. Два имени. И оба мертвы.
«Это я, — подумала она. — Я их убила. Блокнот убивает тех, кого я в него записываю».
Страшно не было. Было странное, тревожное спокойствие.
В понедельник в школу пришла новая учительница, молодая, добрая. Она улыбалась Маше и не делала замечаний по поводу одежды.
Но Лена Карпова и её подружка Вика Лаврова не успокоились.
На перемене они подловили Машу в туалете.
— Смотри, Викуль, наша нищебродка! — Лена ткнула пальцем в Машу. — Машка, а правда, что у вас дома тараканы по столу бегают?
— И крысы, — подхватила Вика. — Я слышала, там крысы живут!
— Отстаньте, — Маша попыталась пройти мимо.
Лена схватила её за рюкзак, дёрнула. Маша упала, ударившись коленом о кафельный пол.
— Куда бежишь? — Лена стояла над ней. — Мы ещё не поиграли с тобой!
Они вытряхнули содержимое рюкзака на пол. Учебники, тетради, огрызок хлеба, который Маша оставила на обед, всё разлетелось по грязному полу туалета.
— Фу, хлеб с собой носит! — Вика брезгливо отпихнула огрызок ногой. — У неё и в столовке денег нет!
Они ушли, смеясь.
Маша собрала вещи. Колено болело. На нём расплывался синяк.
Вечером она писала долго. Выводила каждое слово аккуратно, старательно:
«Лена Карпова. Вика Лаврова. Они издеваются надо мной с первого класса. Лена главная. Она придумывает, как меня обидеть. Вика помогает ей. Сегодня они столкнули меня в туалете, раскидали мои вещи, смеялись надо мной. Они не люди. Они злые».
Два дня спустя Аня Солнцева снова позвонила. Голос её был испуганным:
— Маша… Ты знаешь, что с Леной и Викой?
— Нет, — соврала Маша.
— Они… Они гуляли возле старого завода. Знаешь, там, где колодец заброшенный? Они туда упали. Обе. И утонули. Вода в колодце глубокая, их достали только вчера. Родители их… Это ужас просто. Все в школе плачут.
Маша повесила трубку.
Четыре человека. Четыре имени.
Она открыла блокнот, посмотрела на записи. Имена не исчезли, остались на месте. Но рядом с каждым, словно невидимыми чернилами, проступило слово: «Исполнено».
Маша поняла, блокнот работает. Каждое имя, каждая обида, записанная туда, превращается в приговор.
И самое страшное, ей это нравилось.
Маша знала, что нужно проверить ещё раз. Окончательно убедиться.
Возле её подъезда жила бездомная собака. Большая, рыжая, с рваным ухом. Она всегда лаяла на Машу, огрызалась, один раз даже попыталась укусить.
Маша не любила эту собаку. Боялась её.
Вечером она написала:
«Собака рыжая. Живёт у подъезда. Лает на меня. Злая».
Утром, выходя в школу, Маша увидела её.
Собака лежала возле подъезда. Неподвижная. Глаза открыты, но не видят. Мёртвая.
— Опять кто-то отравил, — пробормотала соседка тётя Зина, проходя мимо. — Живодёры.
Но Маша знала правду.
Она вернулась домой, прогуляв школу. Сидела в комнате, держа блокнот в руках.
Сила. У неё была сила. Сила убивать тех, кто её обижал. Сила наказывать.
И тут она вспомнила про старшеклассников.
Трое парней из девятого класса: Сергей Громов, Дима Костин, Паша Кротов. Они всегда стояли возле школы, курили, смеялись. Однажды они остановили Машу, когда она шла домой.
— Эй, малявка, — Сергей загородил ей дорогу. — Денег дай.
— У меня нет, — прошептала Маша.
— Как это нет? — Дима толкнул её в плечо. — У всех есть. Давай, вытряхивай карманы.
Они обыскали её. Нашли десять рублей, всё, что у неё было. Забрали.
— В следующий раз больше принеси, — сказал Паша на прощание. — А то хуже будет.
Маша написала их имена. Подробно описала, что они сделали. Добавила: «Они будут и дальше обижать других. Они не остановятся».
Через три дня вся школа говорила только об одном.
Старшеклассники угнали машину у отца Сергея. Поехали кататься ночью. На скорости влетели в дерево.
Все трое погибли мгновенно.
Семь имён. Семь смертей.
Маша стала другой.
В школе её больше никто не обижал. Отчасти потому, что многих обидчиков не стало. Отчасти потому, что в её глазах появилось что-то, что заставляло других отводить взгляд.
Она научилась тишине. Научилась терпеть.
Но дома всё оставалось по-прежнему.
Родители пили. Ругались. Когда кончались деньги на водку, обвиняли друг друга. А когда некого было обвинить, обвиняли Машу.
В среду вечером она сидела в комнате, делала уроки. Родители на кухне снова напились. Сначала смеялись, потом начали ругаться. Голоса повысились. Что-то упало, разбилось.
— Это всё из-за неё! — кричала мама. — Из-за этой девчонки! Не было бы её, мы бы нормально жили!
— Сама виновата, что родила! — орал отец. — Я тебе говорил, аборт делать надо было!
Маша закрыла уши руками. Слёзы текли. Она знала, что они пьяные, что не контролируют слова. Но от этого не легче.
Дверь в комнату распахнулась. На пороге стоял отец. Шатаясь, красный, с мутными глазами.
— Ты! — он ткнул в неё пальцем. — Ты же слышишь, что мы говорим? Специально мать бесишь!
— Я ничего не делала, — прошептала Маша.
— Как не делала?! — он шагнул к ней. — Жрёшь, пьёшь, в школу ходишь! На тебя денег сколько уходит!
Маша попыталась отойти, но он схватил её за руку, дёрнул. Больно. Потом ударил ладонью по лицу. Не сильно, но обидно.
— Чтоб ты…
— Хватит! — мама дёрнула его за плечо. — Хватит, пошли отсюда!
Они ушли. Маша слышала, как они снова начали ругаться на кухне. Потом хлопнула дверь, отец ушёл. Мама заплакала пьяными слезами и вскоре затихла, уснула.
Маша сидела на полу. Щека горела. В душе клокотала обида, страшная, всепоглощающая.
Она достала блокнот.
Рука дрожала, когда она писала:
«Мама, Ирина Сергеевна. Папа, Олег Викторович. Они пьют каждый день. Они говорят, что лучше бы меня не было. Мама сказала, что я испортила ей жизнь. Папа ударил меня. Они не любят меня. Никогда не любили. Они хотят, чтобы меня не было».
Слёзы капали на страницу, размывая чернила. Маша закрыла блокнот.
Утром родителей не разбудить. Они лежали на кухне: мама на полу, папа сполз со стула. Оба мёртвые.
Приехала скорая. Врачи говорили про отравление алкоголем, про суррогат, про то, что такое часто случается.
Приехала опека.
— Машенька, — сказала женщина с усталым лицом, — собирай свои вещи. Мы тебя заберём в детский дом. Временно, пока не найдём родственников.
Маша кивнула.
Она собрала свою одежду, немного было, всё поместилось в маленький рюкзачок. Добавила туда любимую игрушку, потёртого плюшевого зайца, которого нашла когда-то в мусорке и отмыла.
И блокнот. Блокнот с цветочками.
Детский дом оказался большим серым зданием на окраине города. В комнате, куда поселили Машу, было ещё трое девочек, все старше её.
Первые дни прошли тихо. Маша привыкала. Еда была простая, но её было достаточно. Одежда хоть и ношеная, но чистая. Воспитательница, тётя Валя, была строгой, но не злой.
Казалось, жизнь налаживается.
Но потом началось снова.
Старшие девочки, Настя, Оля и Рита, быстро поняли, что Маша тихая, забитая. И начали.
Сначала мелочи. Спрятали её зайца. Потом выбросили её зубную щётку. Смеялись, когда она искала её по всему туалету.
— Сиротка, — дразнила Настя, — родители спились, так теперь нас достаёт?
Маша молчала. Терпела.
Но блокнот лежал в рюкзаке. И она знала, достаточно открыть его, написать имена…
Однажды ночью она проснулась от шёпота.
— Давай заберём у неё рюкзак, — говорила Оля. — Там ещё игрушка её осталась. Классная.
— Нет, — ответила Настя. — Утром заберём. При всех. Пусть поплачет.
Маша лежала, притворяясь спящей. Сердце колотилось.
Утром, когда все ушли на завтрак, она достала блокнот.
Открыла на новой странице. Взяла ручку.
И замерла.
Настя, Оля, Рита. Три имени. Три девочки, у которых, как и у Маши, не было родителей. Которых жизнь тоже обидела. Которые злились и мстили, потому что это был единственный способ почувствовать себя сильными.
Маша вспомнила Антона, который утонул. Марью Петровну с инфарктом. Лену и Вику в колодце. Старшеклассников в разбитой машине.
Собаку у подъезда.
Маму и папу.
Девять смертей.
Все по её вине. Потому что она записала их имена. Потому что блокнот исполнял каждое желание, каждую обиду.
— Я убийца, — прошептала Маша.
Рука с ручкой дрожала над страницей.
Написать имена? Избавиться от обидчиц? Сделать так, чтобы больше никто и никогда её не трогал?
Или остановиться?
Маша закрыла глаза. Вспомнила старуху на качелях. Её слова: «Каждое слово, которое в этот блокнот запишешь, имеет силу. Великую силу. Так что пиши правду. Только правду».
Правда была простой: Маша устала убивать.
Она положила ручку. Закрыла блокнот.
Встала, пошла в туалет. Закрылась в кабинке.
И порвала блокнот.
Рвала на мелкие кусочки, пока от цветочков на обложке не осталось ничего, кроме разноцветного конфетти. Потом смыла всё в унитаз.
Как вы думаете, смогла ли Маша вырасти хорошим человеком после того, что сделала?
Ваша подписка — лучшая мотивация для авторов Дзен