Лена толкнула дверь плечом, потому что руки были заняты большой картонной коробкой. В прихожей пахло пережаренным луком и ещё чем-то знакомым с детства – борщом, который свекровь варила всегда по одному и тому же рецепту, неизменно пересаливая.
– Я пришла! – крикнула она в пустоту, хотя знала, что никто не ответит.
Из кухни доносился бубнёж телевизора, муж, скорее всего, сидел в телефоне. Дети, как всегда, зарылись в свои комнаты. Лена поставила коробку на пол, скинула туфли и, чувствуя, как гудит каждая клеточка тела после десятичасового рабочего дня, потащила покупку в спальню.
Это была премия. Вернее, не премия даже, а так, добавка к зарплате за переработки в последнем квартале. Начальник сказал: «Лен, бери деньгами или отгулами». Она взяла деньгами. И впервые за последние лет пять позволила себе купить не продукты, не лекарства свекрови, не куртку сыну, который опять вымахал из всего, а СЕБЕ. Платье.
Она высмотрела его ещё месяц назад в витрине маленького магазинчика у метро. Вишнёвый, глубокий цвет, струящаяся ткань, запах, рукав три четверти. Оно висело и ждало её. И сегодня она решилась.
Лена открыла коробку, вытащила платье, завернутое в тонкую бумагу, и, сбросив надоевший офисный костюм, натянула его через голову. Ткань приятно скользнула по телу, скрывая всё, что хотелось скрыть, и подчёркивая то, что ещё осталось от былой фигуры. Она подошла к трюмо, поправила волосы, распустив их из надоевшего пучка. Из зеркала на неё смотрела совсем другая женщина – не уставшая лошадь, не домашняя прислуга, а та Лена, которой она была когда-то, двадцать лет назад. Та, в которую влюбился Сергей.
На мгновение перед глазами мелькнуло воспоминание: лето, речка, он несёт её на руках через мостик и шепчет: «Ты у меня самая красивая, Ленок. Я для тебя звёзду с неба достану». Она мотнула головой, отгоняя наваждение. Глупости. Двадцать лет прошло, какие звёзды.
Из кухни донеслось звяканье ложки о кастрюлю. Лена поправила платье, глубоко вздохнула и вышла из комнаты. Ей хотелось, чтобы он увидел. Чтобы хоть раз сказал что-то тёплое, не про ужин, не про счета.
Сергей сидел за столом, усталый, с щетиной, в старой растянутой футболке. Перед ним стояла тарелка с дымящимся борщом, в руке он держал ложку и тупо смотрел в телефон. Лена остановилась в дверном проёме, чуть повернулась, чтобы платье легло красиво.
– Сереж, посмотри.
Он поднял глаза, скользнул по ней равнодушным взглядом и снова уткнулся в экран.
– Ну, платье новое. Как тебе?
Тогда он поднял голову уже внимательнее, окинул её с ног до головы, хмыкнул и выдал:
– И куда ты в этом платье? От плиты к дивану? Только зря потратились, всё равно или зацепишь, или испачкаешь чем-нибудь.
Лена почувствовала, как щёки заливает краской. В груди что-то сжалось в тугой узел. Она открыла рот, чтобы ответить, но из коридора уже вывернула свекровь, Антонина Петровна, с полотенцем через плечо.
– Чего шум? А, накупила опять? – она поджала тонкие губы, оглядывая Лену. – Дорогое небось? А у Сережи куртка вон вся протёрлась, ходит как оборванец. Ты бы лучше ему обновку купила, чем себе наряды. Молодость ищешь? Поздно уже, Лена, поезд ушёл.
– Это мои деньги, – тихо сказала Лена, сжимая кулаки. – Премиальные. Я имею право.
– Ой, «мои»! – передразнила свекровь. – Ты в этом доме живёшь, ешь, пьёшь. Общее у нас всё, а как тратить – так сразу мои. Детям бы лучше отложила, вон институты впереди.
Из комнаты сына донеслась музыка, но дверь приоткрылась, и высунулся Максим, семнадцатилетний верзила, на голову выше отца.
– Мать, ты чего орёшь? У меня уши вянут. – Он глянул на платье и скривился. – О, прикид. В школу на собрание пойдёшь? Там все ржать будут.
– Макс, не хами, – слабо попыталась осадить Лена.
– А чё я сразу хамлю? – он пожал плечами и скрылся обратно, громко хлопнув дверью.
Из соседней комнаты выплыла Алина, пятнадцатилетняя дочь, в наушниках, что-то жуя на ходу. Увидела мать, присвистнула:
– Ничё так, мамуль. Только цвет под глаза твои мешки... ну такое. И вообще, это ж не бренд, да? Я думала, ты себе что-то приличное купишь, а это... колхоз маркет. – Она хмыкнула, бросила взгляд на отца, который уже снова уткнулся в телефон, и упорхнула в ванную.
Лена стояла посреди коридора, в этом красивом вишнёвом платье, и чувствовала, как оно начинает жечь кожу, как клеймо. Красивая женщина в зеркале исчезла, осталась только она – сорокадвухлетняя тётка с мешками под глазами, которую никто в этой семье не ценит. Для них она не человек, не женщина, а функция. Плита, диван, кошелёк.
Сергей, так и не сказав больше ни слова, демонстративно отвернулся к окну, закурил прямо на кухне, хотя Лена сто раз просила так не делать. Свекровь с грохотом поставила грязную кастрюлю в раковину.
– Ужин на столе, – бросила она через плечо. – Я сегодня ноги не носят, прилягу.
Лена медленно повернулась и пошла в спальню. Она аккуратно сняла платье, повесила на плечики в шкаф, стараясь не смотреть на него. Надела свой старый, выцветший халат, который помнил ещё её первую беременность. Подошла к зеркалу, провела пальцем под глазами, размазывая потекшую тушь.
«Они правы? – пронеслось в голове. – Кому и куда мне в этом платье? На работу и обратно? В магазин за картошкой?»
Из кухни донесся звук упавшей ложки. Она машинально пошла туда, чтобы убрать. На столе остались грязные тарелки, разлитый борщ, крошки. Сергей уже ушел в комнату к телевизору, дети закрылись. Гора посуды в раковине ждала её.
Лена открыла кран, пустила горячую воду, взяла губку. В мутной воде отражались её руки – сухие, с облезшим лаком, руки женщины, которая последние двадцать лет только и делала, что мыла, чистила, готовила, стирала, зарабатывала, вкладывала, терпела.
Капля упала в мыльную воду. Сначала Лена подумала, что это с крана, но нет – это слеза. Она быстро вытерла щеку тыльной стороной ладони и продолжила мыть. Тарелка за тарелкой. Ложка за ложкой.
В голове стучало: «От плиты к дивану. От плиты к дивану. Это всё, что ты есть, Лена».
Она домыла посуду, вытерла стол, повесила мокрое полотенце сушиться. В комнате мужа громко работал телевизор, кто-то стрелял на экране. Лена постояла в коридоре, прислушиваясь к звукам чужой, равнодушной жизни, которая кипела вокруг неё, но без неё. Потом тихо прошла в спальню, легла на самый краешек кровати, спиной к Сергею, и уставилась в стену. Платье висело в шкафу, как напоминание о том, кем она могла бы быть. Но сил думать об этом уже не было. Только глухая, тягучая боль, которая, казалось, навсегда поселилась в груди.
Утро следующего дня встретило Лену серым светом из окна и тяжёлой головой. Она почти не спала, ворочалась, прислушивалась к храпу мужа и думала о том, как жить дальше. Сергей уже ушёл на работу, когда она наконец провалилась в тревожную дремоту. Проснулась от того, что свекровь гремела кастрюлями на кухне.
Лена накинула халат, вышла в коридор. Антонина Петровна сидела за столом, пила чай и смотрела телевизор. Увидев невестку, она поджала губы.
– Проснулась? Хорошо тебе, спишь до обеда. А у меня знаешь, сколько дел? Сегодня Ольга с Вовой приедут, надо стол собирать. Ты хоть убралась бы, что ли, а то пыль везде.
Лена молча прошла в ванную, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Мешки под глазами стали ещё заметнее. Она провела пальцами по щеке – кожа сухая, серая. «Кому я в том платье собралась нравиться?» – мелькнула горькая мысль.
Из кухни донёсся голос свекрови:
– Лена, ты чего там застыла? Иди картошку чисти, Олька с мясом любит, а я уже старая, мне стоять тяжело.
Лена вздохнула, стянула волосы в пучок и пошла на кухню. Картошка, мясо, салат – всё как всегда. Она чистила овощи, а свекровь сидела рядом и бубнила:
– Ольга молодец, заботится о нас, приезжает, а ты вечно нос воротишь. Она тебе добра желает, а ты... Платье себе купила, а брату родному даже носки не купишь. Сережа вон ходит в старых, стыдно людям показать.
– Я ему предлагала вместе пойти, он отказался, – тихо ответила Лена.
– А ты настойчивей будь! – свекровь стукнула чашкой. – Мужик сам не пойдёт, его вести надо. Ты жена или кто?
Лена промолчала. Спорить бесполезно. Картошка кончилась, она принялась за мясо.
Часа через два раздался звонок в дверь. Свекровь аж подскочила:
– Ой, приехали! Лена, открывай быстрей, а я пока на стол соберу.
Лена вытерла руки, пошла открывать. На пороге стояла Ольга – ярко накрашенная, в дорогой дублёнке, с огромными сумками. За ней маячил её муж Вова, грузный мужчина с пивным животом, который сразу прошёл в прихожую, даже не поздоровавшись.
– Ну, чего так долго? – Ольга впихнула Лене сумки. – Забери, я устала с дороги. Пробки ужасные. А где мама?
– На кухне, – Лена посторонилась, пропуская родственников.
Ольга скинула сапоги, бросила их прямо посреди коридора и протопала на кухню. Вова, кряхтя, разулся и, не глядя на Лену, прошёл в комнату к телевизору.
На кухне уже суетилась свекровь:
– Оленька, доченька, как доехали? Мы так ждали! Садись, сейчас Лена всё подаст.
Лена занесла сумки в коридор, поставила в угол, и пошла накрывать на стол. Ольга сидела, развалившись на стуле, и рассказывала о своих делах:
– Мы новый диван купили, итальянский, знаешь, мам, такая красота! Дорого, конечно, но мы себе можем позволить. А у вас всё по-старому? Сережа как на работе?
– Да нормально, – ответила свекровь. – Вкалывает с утра до ночи. А эта... – она кивнула на Лену, – знай себе тряпки покупает.
Ольга повернулась к Лене, окинула её оценивающим взглядом:
– Тряпки? Какие ещё тряпки? Лена, ты купила чего? Покажи.
Лена поставила на стол тарелку с мясом, вытерла руки:
– Ничего особенного. Платье себе взяла, давно хотела.
– Платье? – Ольга заинтересованно приподняла брови. – Ну-ка, покажи. Я тоже люблю обновки. Может, и мне присмотреть.
Лена колебалась. Ей не хотелось доставать платье, снова видеть насмешки. Но Ольга уже встала и направилась к спальне.
– Где оно? В шкафу?
– Оль, не надо, – попыталась остановить её Лена. – Обычное платье, ничего интересного.
Но Ольга уже открыла шкаф и вытащила вишнёвое платье. Она поднесла его к свету, покрутила, сморщила нос:
– Это что, с рынка? Ткань дешёвая, смотри, как мнётся. И цвет... тебе не идёт вишнёвый, ты бледная. Зачем такие деньги выбросила?
– Оно не с рынка, из магазина, – Лена чувствовала, как внутри закипает злость. – И цвет нормальный.
– Слушай, – Ольга вдруг перешла на доверительный тон, – ты бы лучше эти деньги мне отдала. У Ленки (дочери Ольги) выпускной скоро, нам на платье не хватает, а ты тут на себя тратишь. Не стыдно? Ты в семье живёшь, у вас ипотека, дети, а ты транжиришь.
Лена сжала кулаки, но сдержалась:
– Оля, это мои премиальные. Я имею право потратить их на себя.
– Твои-мои, – вмешалась свекровь, подоспевшая к спальне. – Ты в этом доме живёшь, ешь за общим столом. Каждая копейка общая должна быть. А ты только о себе думаешь.
В этот момент из комнаты вышел Сергей – видимо, вернулся с работы пораньше. Увидев сестру с платьем в руках, нахмурился:
– Чего шум?
– Да вот, – Ольга ткнула платьем в его сторону, – полюбуйся на свою жену. Деньги на ветер выбрасывает, а у самих ремонт не доделан. Лучше бы на кухню новые обои купили.
Сергей посмотрел на Лену усталым взглядом, потом на платье:
– Лен, ну зачем? Я же вчера сказал – некуда тебе в этом ходить. Отдай Ольге, у неё хоть дело.
– Что? – Лена не поверила своим ушам. – Отдать? Это моё платье!
– Ой, да не надо мне такое старьё, – фыркнула Ольга и небрежно бросила платье на кровать. – Я своей дочери приличное куплю.
Лена подошла, взяла платье в руки, разгладила ткань. Ей хотелось закричать, но голос сорвался:
– Вы не имеете права! Это моё! Я за него заплатила!
– Ах, мы не имеем права? – свекровь схватилась за сердце. – Мы для тебя всю жизнь, а ты нам такое говоришь? Сережа, ты слышишь? Она нас чужими считает!
Сергей подошёл к матери, обнял её за плечи:
– Мам, успокойся, не надо. Лена, хватит. Иди лучше на стол накрывай, люди приехали.
– Люди? – Лена горько усмехнулась. – А я для тебя кто?
– Ой, начинается, – Вова высунулся из комнаты. – Бабы, кончайте базар. Жрать давайте, я с дороги голодный.
Ольга подхватила мужа под руку:
– Пойдём, Вов, не обращай внимания. У них вечно скандалы. Ленка вечно всем недовольна, а сама ничего из себя не представляет.
Они ушли на кухню. Свекровь, постанывая, поплелась за ними. Сергей бросил на Лену раздражённый взгляд и тоже вышел. Лена осталась одна в спальне, с платьем в руках. Слёзы душили, но она не позволяла им пролиться. Она аккуратно повесила платье обратно в шкаф, закрыла дверцу и прислонилась лбом к холодному дереву.
На кухне уже звенели тарелки, слышался смех Ольги, голос свекрови, которая что-то оживлённо рассказывала. Лена выпрямилась, вытерла глаза и пошла к ним. Надо кормить. Надо убирать. Надо молчать.
Она вошла на кухню, все сидели за столом, уже накладывали себе салаты, которые она готовила. Ольга, жуя, бросила:
– Лен, а чайник поставь, чай будем пить.
Лена молча взяла чайник, налила воды, включила. Свекровь сидела с довольным видом, Сергей смотрел в телефон, дети (Максим и Алина) тоже вышли из комнат и устроились за столом, пододвигая к себе еду. Никто не поблагодарил. Никто не заметил, что Лена не ест, что стоит у плиты бледная, с трясущимися руками.
– Мам, а чего ты стоишь? Садись, – сказала вдруг Алина, взглянув на неё.
Лена покачала головой:
– Я потом.
– Ой, да садись, не ломайся, – махнула рукой Ольга. – Что ты как неродная?
«А я и есть неродная», – подумала Лена, но вслух ничего не сказала. Она села на краешек стула, взяла кусок хлеба, просто чтобы занять руки.
Ольга продолжала рассказывать о своих планах:
– Мы тут с Вовой думаем, Ленку в институт в городе пристраивать. Но конкурс большой, нужна прописка. Может, пропишете её к себе временно? У вас же трёшка, место есть. А она девочка тихая, не помешает.
Свекровь оживилась:
– Конечно, Оленька! Пропишем, чего там. Серёжа, ты не против?
Сергей оторвался от телефона:
– Да без проблем.
– А ты, Лена? – Ольга прищурилась, глядя на неё.
Лена почувствовала, как сердце ухнуло вниз. Квартира трёхкомнатная, но она знала, что оформлена на свекровь и Сергея. Её право здесь – только прописка, да и та не основная.
– Я? – Лена положила хлеб. – Это ваше дело, вы хозяева.
– Ну вот и договорились, – довольно улыбнулась Ольга. – А то мы уже и документы подготовили. Мам, дай я тебе завтра позвоню, сходим куда надо.
Свекровь закивала:
– Сходим, сходим, доченька. Завтра же и сходим.
Лена смотрела на них и вдруг отчётливо поняла: она здесь никто. Её мнения не спрашивают, её чувства не важны. Они уже решили, и даже не думали с ней советоваться. Это не её семья. Это чужие люди, которые просто терпят её, пока она приносит пользу.
Она медленно встала, подошла к раковине и начала мыть посуду. Грязные тарелки, жирные сковородки. Вода обжигала руки, но она не чувствовала боли. В голове стучало: «От плиты к дивану. От плиты к дивану». И ещё: «Пропишут племянницу, и места для меня совсем не останется».
Из-за стола доносился смех, звон вилок. Вова рассказывал анекдот, Ольга громко хохотала. Сергей улыбался, глядя на сестру. Дети переглядывались, перешептывались. И только Лена стояла спиной к этому чужому празднику жизни и мыла, мыла, мыла тарелки, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное, тяжёлое, что однажды обязательно вырвется наружу.
Гости уехали поздно вечером. Ольга на прощание чмокнула свекровь в щёку, Вова кивнул Сергею и, даже не взглянув на Лену, вышел. Дверь захлопнулась, и в квартире повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только бубнежом телевизора из комнаты свекрови.
Лена домывала последнюю тарелку. Руки распухли от воды, кожа на пальцах сморщилась. Сергей сидел за столом, листал ленту в телефоне, изредка позёвывая.
– Ты спать идёшь? – спросил он, не поднимая глаз.
– Иди, я сейчас.
Он пожал плечами, встал и ушёл в спальню. Через минуту оттуда донёсся звук работающего телевизора. Лена вытерла посуду, повесила мокрое полотенце и выключила свет на кухне. В коридоре горел ночник, в комнате Алины слышалась музыка, Максим давно закрылся у себя. Лена постояла немного, прислушиваясь к звукам чужой жизни, и тихо прошла в спальню.
Сергей уже спал, уткнувшись лицом в подушку. Телевизор работал, мелькали кадры какой-то программы. Лена взяла пульт, выключила звук и легла на свой край кровати. Лежала, глядя в потолок, и не могла заснуть. В голове крутились слова Ольги: «Пропишете её к себе временно». И ответ Сергея: «Да без проблем». Её никто не спросил.
Она вспомнила, как двадцать лет назад переехала в эту квартиру. Тогда здесь жила только свекровь, Сергей только начинал работать, а Лена пришла с одним чемоданом. Потом родились дети, свекровь настояла, чтобы прописали и их. Потом ипотека, которую они выплачивали вместе, но квартира осталась оформлена на свекровь и Сергея – так настояла Антонина Петровна: «Пока невестка, мало ли что, а сын – родная кровь». Лена тогда не спорила, думала, что это формальность. Теперь понимала – не формальность. Её здесь нет. Она просто живёт, пока позволяет свекровь.
Под утро она провалилась в тревожный сон. Приснилось что-то тяжёлое, душное, от чего хотелось вырваться. Проснулась в холодном поту, когда за окном уже светало. Сергей храпел рядом. Лена осторожно встала, накинула халат и вышла на кухню. Налила воды, села у окна.
За ночь в голове что-то перевернулось. Она вдруг отчётливо поняла: так дальше нельзя. Нельзя жить в доме, где ты никто. Где твоё мнение ничего не значит. Где даже право на новое платье приходится отстаивать с боем. Она посмотрела на свои руки – сухие, в мелких трещинках от воды и моющих средств. Руки, которые двадцать лет мыли, чистили, готовили, стирали. Руки, которые держали её детей, когда они были маленькими. Руки, которые гладили Сергея по голове, когда он болел. А теперь эти руки просто придаток к плите и дивану.
Лена встала, подошла к шкафу в спальне, открыла дверцу. Вишнёвое платье висело на прежнем месте, нетронутое. Она провела рукой по мягкой ткани, и вдруг решение пришло само собой. Спокойное, твёрдое, без истерики.
Она достала платье, положила его на кровать. Из ящика комода взяла маленькие ножницы для маникюра. Села рядом, перевернула платье подкладкой вверх. Аккуратно, стараясь не повредить основную ткань, сделала небольшой надрез на подкладке, в самом незаметном месте, у шва. Всего сантиметра два. Потом так же аккуратно подогнула края, разгладила. Если повесить платье в шкаф, никто и не заметит. Но она будет знать: внутри есть трещина. Как и в этой семье.
Лена повесила платье обратно, спрятала ножницы и вышла на кухню. Пора было собираться на работу. Сегодня пятница, надо дотянуть до вечера, а там выходные. Но внутри уже зрело что-то новое. Она не знала, что именно, но чувствовала – прежней жизни приходит конец.
На работе день тянулся бесконечно. Лена сидела за компьютером, вводила цифры, отвечала на звонки, но мысли были далеко. Перед глазами стояла сцена вчерашнего застолья – смеющиеся лица, равнодушный взгляд мужа, самодовольная улыбка свекрови. И её собственное отражение в тёмном окне кухни – уставшее, стёртое.
В обеденный перерыв она вышла в коридор и набрала номер подруги Ирины. Ира работала в другой фирме, но они дружили ещё с института, редкая ниточка из прошлой жизни.
– Ир, привет, – голос дрогнул.
– Ленка? Что случилось? У тебя голос странный.
– Ир, можно я к тебе сегодня приеду? Поговорить надо. Очень.
– Конечно, приезжай. Ты как? Что-то серьёзное?
– Не знаю, – Лена выдохнула. – Кажется, серьёзное. Я вечером наберу, как освобожусь.
– Давай. Лен, держись.
Лена убрала телефон. Держаться. Она двадцать лет держалась. Пора уже что-то менять.
Вечером она задержалась на работе, специально, чтобы не идти домой в час пик. Сидела над отчётами, перебирала бумаги, хотя могла сделать это и завтра. Но домой не хотелось. Дом перестал быть домом.
Когда она вернулась, было уже около восьми. В прихожей горел свет, из кухни доносились голоса. Лена разулась, повесила пальто и замерла: голоса были незнакомые. Она прошла на кухню и увидела свекровь, Сергея и какую-то женщину с папкой.
– А, пришла, – свекровь даже не поздоровалась. – Это риелтор. Мы квартиру оцениваем.
Лена перевела взгляд на Сергея:
– Какую квартиру? Зачем?
Сергей пожал плечами:
– Ольга звонила, сказала, что для прописки Ленки нужно согласие всех собственников. Мы с мамой подпишем, а ты просто как проживающая, твоего согласия не надо, но лучше, чтобы ты знала. А риелтор пришла, чтобы оценить, сколько стоит выдел доли, если что.
– Выдел доли? – Лена чувствовала, как земля уходит из-под ног. – Какой выдел? Вы собрались долю выделять?
– Ольга хочет, чтобы у Ленки была своя доля, для прописки надёжней, – вмешалась свекровь. – Мы подумали, выделим ей маленькую часть, она пропишется, а потом обратно переоформим. Ничего страшного.
– Обратно переоформим? – Лена смотрела на них и не верила своим ушам. – Вы собрались отдавать часть квартиры племяннице? Без меня?
– А ты тут при чём? – свекровь вскинулась. – Квартира моя и Серёжина. Ты никто, ты всего лишь прописана.
Риелтор, женщина лет пятидесяти с деловым лицом, смотрела на них с лёгким любопытством. Лена вдруг почувствовала, как внутри всё закипает. Но вместо крика голос стал тихим и спокойным:
– А ремонт? Кто делал ремонт пять лет назад? Кто кухню новую ставил? Кто окна менял? Я. На мои деньги. У меня чеки сохранились.
Сергей нахмурился:
– Какие чеки? Лен, не выдумывай.
– Самые настоящие. – Лена повернулась к нему. – Я всё хранила. Договор на установку окон, накладные на материалы, оплату рабочим. И машину свою я продала, когда мы в кредит брали, помнишь? Ты тогда сказал, что отдашь, когда разбогатеешь. Я не напоминала, но деньги твои в эту квартиру вложены.
– Ты чего несёшь? – Сергей встал. – Какая машина? Ты что, к адвокату собралась?
– А может, и собралась. – Лена посмотрела прямо ему в глаза. – Потому что я в этой квартире не гостья. Я двадцать лет в неё вкладывала – и деньги, и силы, и здоровье. И если вы собрались распоряжаться ею без меня, я буду защищаться.
Свекровь схватилась за сердце:
– Ой, давление! Сережа, слышишь? Она на нас в суд подать грозится! На родную мать!
– Хватит, – Лена повысила голос. – Хватит притворяться. Никакого давления у тебя нет, когда тебе выгодно. Я устала. Я устала быть пустым местом. Думайте что хотите, а я пошла.
Она вышла из кухни, прошла в спальню, достала спортивную сумку и начала молча складывать вещи. Самые необходимые. Документы. Паспорт. Свидетельства о рождении детей. Немного белья, пара кофт, джинсы. Платье. Она сняла его с плечиков, аккуратно свернула и убрала на дно сумки, под остальное.
Сергей зашёл в комнату:
– Ты куда собралась? Совсем с ума сошла? Из-за какой-то доли?
– Из-за себя, Сережа. Из-за себя, которую вы тут похоронили заживо. – Лена застегнула сумку. – Я позвоню завтра.
Она вышла в коридор, надела пальто, обулась. Из кухни выглядывала испуганная риелтор, свекровь стояла в дверях своей комнаты с театрально поджатыми губами. Из детской высунулась Алина:
– Мам, ты куда? А ужин?
Лена посмотрела на дочь. Пятнадцать лет. Такая же равнодушная, как отец. Ужин ей нужен. Не мать, не разговор, а ужин.
– В холодильнике котлеты, разогреешь, – сказала она спокойно и открыла входную дверь.
Сергей крикнул вдогонку:
– Лена, вернись, дура! Куда ты пойдёшь? Кому ты нужна?
Она не обернулась. Дверь захлопнулась, отрезая звуки чужой жизни. Лена стояла на лестничной клетке, сжимая ручку сумки, и вдруг почувствовала не страх, не боль, а странное облегчение. Будто с плеч свалился тяжёлый груз, который она тащила двадцать лет.
Внизу хлопнула дверь подъезда. Лена спустилась, вышла на улицу. Вечерний город светился огнями, пахло выхлопными газами и приближающейся весной. Она достала телефон, набрала Иру:
– Ир, я еду. Можно?
– Конечно, Лен. Жду. Ты как?
– Нормально, – Лена выдохнула. – Впервые за долгое время – нормально.
Она поймала такси, села на заднее сиденье, назвала адрес. Машина тронулась, унося её от дома, который никогда не был её. Лена смотрела в окно на проплывающие мимо улицы и думала о том, что в сумке, под вещами, лежит вишнёвое платье с маленьким надрезом на подкладке. Как напоминание. Что даже красивая вещь может быть испорчена, если не замечать трещин. Но её можно починить. Или начать всё заново.
Она не знала, что будет завтра. Но знала точно: назад дороги нет.
Два дня у Иры пролетели как один миг. И при этом каждый час тянулся бесконечно. Лена почти не выходила из маленькой комнаты в двушке подруги, только на кухню за чаем. Ира работала из дома, иногда заглядывала, приносила еду, молча обнимала за плечи и уходила. Разговоров не было. Лена не могла говорить, она просто сидела и смотрела в стену, прокручивая в голове сцены из прошлой жизни.
На второй день вечером Ира зашла к ней с ноутбуком.
– Лен, я понимаю, что не лезу, но ты сама позвонила и приехала. Значит, надо что-то решать. Я нашла контакты юриста, женщина хорошая, по семейным делам. Бесплатная консультация завтра утром по скайпу. Ты как?
Лена подняла глаза. В них впервые за двое суток появилась осмысленность.
– Спасибо, Ир. Я позвоню.
Она позвонила. Юрист, немолодая женщина с усталым, но внимательным взглядом, выслушала её молча, изредка задавая уточняющие вопросы. Когда Лена закончила, женщина помолчала немного, потом заговорила спокойно и чётко:
– Елена, ситуация сложная, но не безнадёжная. Квартира добрачная, оформлена на мужа и свекровь – это их собственность. Вашего имени там нет. Но! Если у вас сохранились документы, подтверждающие, что вы вкладывали личные средства в неотделимые улучшения – ремонт, замена окон, сантехники, установка кухни, – вы имеете право требовать компенсацию. Это называется «приобретение права собственности на долю в общем имуществе супругов» или, в крайнем случае, взыскание неосновательного обогащения. Если подадите иск, суд может обязать выплатить вам стоимость ваших вложений. А это немалая сумма, особенно если учесть, что ремонт был капитальным.
– Чеки, – Лена схватилась за голову. – У меня чеки. Я всё хранила. Коробка с документами, в шкафу, на антресоли. Но я там не одна, они могут выкинуть.
– Это риск, – согласилась юрист. – Но если чеки на ваше имя, с датами, это весомый аргумент. И ещё: прописка племянницы без вашего согласия, если вы только проживающая – да, формально они могут. Но если вы подадите иск о разделе вложений, суд может наложить обеспечительные меры и запретить любые регистрационные действия до вынесения решения. Это блокирует их планы. Решайте, Елена. Если готовы бороться – я помогу.
Лена положила трубку и долго сидела, глядя в одну точку. Бороться. Она двадцать лет не боролась, только терпела. А они за это время привыкли, что она будет молчать и проглатывать.
На третье утро зазвонил телефон. Сергей. Лена смотрела на экран, и сердце колотилось где-то в горле. Ответила.
– Лен, ты где? – голос усталый, без злости. – Возвращайся. Мать места себе не находит, детей кормить некому. Алина вчера котлеты жгла, чуть пожар не устроила. Кончай дурью маяться.
Лена слушала и вдруг поняла: он даже не спрашивает, как она. Не говорит, что скучает. Ему просто нужна функция. Кормить. Убирать. Чтоб было как раньше.
– Я приеду, – сказала она тихо. – Сегодня приеду. Надо вещи забрать и поговорить.
– Ну давай, – он даже не удивился. – Ждём.
Лена надела джинсы, кофту, взяла сумку. Ира смотрела на неё с тревогой:
– Лен, может, не надо одной? Я с тобой схожу.
– Не надо, Ир. Я должна сама. Если что – позвоню.
Она вышла из подъезда и медленно пошла к остановке. Утро было серым, моросил дождь. Лена ехала в автобусе, смотрела на мокрые улицы и думала о том, что сейчас будет. Страха не было. Была пустота и странное спокойствие человека, которому уже нечего терять.
Дверь открыл Сергей. Окинул её взглядом, посторонился:
– Заходи. Мать ушла к соседке, Алина в школе, Макс у себя. Ну, давай поговорим.
Лена прошла на кухню. Всё так же – грязная посуда в раковине, крошки на столе, запах пережаренного масла. Она села за стол, Сергей напротив.
– Чего тебе не хватало? – начал он. – Жила не тужила, еда есть, крыша над головой. Подумаешь, слово резкое сказал. Все так живут. Ты бы ещё из-за каждого чижа сбегала.
– Сереж, – Лена посмотрела ему в глаза. – Ты хоть раз за двадцать лет спросил меня, чего я хочу? Не ужин, не чистые носки, а я – Лена? Чего я хочу?
Он пожал плечами:
– Чего ты хочешь? Ты женщина, твоё дело дом, семья, дети. Мы и так всё даём.
– Кто это – мы? – Лена чувствовала, как внутри закипает. – Ты и твоя мама? А я кто? Прислуга? Бесплатная рабыня?
– Опять начинается, – Сергей встал. – Я тебя замуж брал, а не в рабство. Устал я от этих разговоров. Если пришла мириться – давай мириться, если скандалить – иди обратно к подруге.
– Я пришла забрать документы, – Лена тоже встала. – И кое-что сказать. Вы с матерью решили прописать племянницу, выделить ей долю. Без меня. А я в эту квартиру, между прочим, свою машину вбухала, когда ремонт делали. И окна, и кухня – всё на мои деньги. У меня чеки есть. И если вы продолжите, я пойду в суд.
Сергей побледнел. Потом лицо налилось краской:
– Ты что, с ума сошла? На своих в суд подавать? Да кто тебе поверит? Квартира наша!
– А чеки мои. С моей фамилией. И юрист сказала, что шансы есть. – Лена встала. – Я не хочу ничего отнимать, Сережа. Я хочу, чтобы меня услышали. Чтобы перестали считать пустым местом. Чтобы твоя сестра не распоряжалась в моём доме, а твоя мать не указывала, что мне носить и куда идти.
Сергей открыл рот, но тут в коридоре хлопнула дверь. Вернулась свекровь. Увидела Лену, поджала губы:
– Явилась? А мы уж думали, совсем ушла. Сережа, чего она хочет?
– Суд, мать, – Сергей растерянно развёл руками. – Говорит, на квартиру права имеет.
Свекровь схватилась за сердце картинным жестом:
– Ах, суд? На родную семью? Да как ты смеешь? Мы тебя приютили, из грязи вытащили, а ты... Да у меня сердце!
Она зашаталась, Сергей бросился к ней:
– Мама, мамочка, сядь! Лена, воды!
Лена стояла и смотрела на эту сцену. Знакомую до оскомины. Каждый раз, когда Лена пыталась отстаивать свои права, свекровь падала в обморок. И каждый раз Сергей бросался к матери, а Лена оказывалась виноватой.
– Хватит, – сказала она тихо, но твёрдо. – Хватит притворяться. Я устала от этого театра.
Свекровь замерла, потом открыла один глаз:
– Что ты сказала?
– Я сказала – хватит. – Лена повысила голос. – Никакого сердца у тебя нет. Я двадцать лет смотрю на это представление. Как только тебе что-то невыгодно – сразу хватаешься за грудь. А через пять минут чай пьёшь с пирожками. Хватит врать.
Свекровь выпрямилась, глаза её зло блеснули:
– Ах ты тварь неблагодарная! Да я из-за тебя... Да ты...
Дверь комнаты Максима распахнулась. На пороге стоял сын – высокий, взъерошенный, в наушниках, снятых с головы.
– А ну заткнулись все! – рявкнул он так, что свекровь вздрогнула. – Бабушка, сядь. Отец, иди сюда. Мам, ты как?
Он подошёл к Лене, обнял за плечи. Лена почувствовала, как по щекам потекли слёзы – впервые за эти дни.
– Макс, сынок...
– Я всё слышал, – сказал он тихо. – Всю дорогу слышал. И вчера, и позавчера, и все эти годы. Мам, прости, что молчал. Трусил. Но сейчас хватит. – Он повернулся к отцу. – Ты хоть понимаешь, что она для нас сделала? Для тебя? Ты когда последний раз ей спасибо сказал? Ты вообще её видел?
Сергей стоял растерянный, не зная, что ответить сыну.
– Макс, не лезь не в своё дело, – начал он.
– Моё, – отрезал Максим. – Это моя мать. И если вы её выгнали, я с ней уйду.
Алина вышла из своей комнаты, услышав шум. Стояла в коридоре, скрестив руки на груди:
– Макс, ты дурак? Куда пойдёшь? У неё ни кола ни двора. У отца хоть квартира.
– Заткнись, Алина, – Максим зыркнул на сестру. – Ты вообще ничего не понимаешь. Тебе бы только шмотки да лайки в инстаграме. Мать для нас всю жизнь пахала, а вы...
– Макс, – Лена взяла его за руку. – Не надо. Не надо за меня ругаться. Я сама.
Она посмотрела на Сергея:
– Я подам на компенсацию, Сережа. Если не договоримся. Не хочу судиться, но выбора не оставляете. И знаешь что? Мне теперь всё равно. Я уже не боюсь.
Она прошла в спальню, встала на табурет, достала с антресоли коробку с документами. Чеки, договоры, квитанции – всё было здесь. Аккуратно сложенное, перевязанное резинкой. Она сама не знала, зачем хранила. Наверное, чувствовала, что пригодится.
Когда она вышла с коробкой в руках, свекровь стояла в коридоре, поджав губы. Сергей курил на кухне, хотя окно было закрыто. Алина демонстративно ушла в свою комнату, хлопнув дверью. Максим стоял у выхода, одетый в куртку, с рюкзаком за спиной.
– Я с тобой, мам, – сказал он. – Надоело.
– Макс, ты взрослый человек, решай сам, – Лена посмотрела на сына. – Но я не знаю, где мы будем жить. У Иры тесно.
– Разберёмся. – Он подошёл, забрал у неё коробку. – Пошли.
Они вышли в подъезд. Дверь за спиной захлопнулась, отрезая крики свекрови и растерянное молчание Сергея. Лена шла по лестнице, держась за перила, и чувствовала, как ноги подкашиваются. Максим шёл сзади, молча, только коробка шуршала в его руках.
На улице моросил дождь. Они стояли под козырьком подъезда, и Лена вдруг разрыдалась – громко, навзрыд, как ребёнок. Максим обнял её, прижал к себе, гладил по голове:
– Всё, мам, всё. Прорвёмся. Ты сильная. Ты у меня самая сильная.
Она плакала и сквозь слёзы слышала, как в сумке звонит телефон. Ира. Лена вытерла лицо рукавом, ответила:
– Ир, я не одна. Я с Максом. Можно мы к тебе? На пару дней, я квартиру сниму, обещаю.
– Какая квартира, Лен? – голос Иры был твёрдым. – Живите сколько надо. У меня диван раскладной есть. Приезжайте, я суп сварю. Всё будет хорошо.
Лена убрала телефон, посмотрела на сына. Максим улыбнулся – первый раз за долгое время:
– Ну что, мам, поехали?
Они пошли к остановке под мелким холодным дождём. Лена несла в руках коробку с чеками – двадцать лет её жизни, упакованные в картон. И где-то глубоко в сумке, под документами, лежало вишнёвое платье с маленьким надрезом на подкладке. Как символ того, что даже испорченное можно спасти. Если решиться.
У Иры было тепло и пахло супом. Она встретила их в дверях, забрала у Максима коробку, обняла Лену и молча повела на кухню. На столе дымились тарелки, хлеб, нарезанный крупными ломтями, и чай в большом заварном чайнике.
– Ешьте сначала, – сказала Ира, усаживая их. – Потом разговоры.
Лена смотрела в тарелку и не могла проглотить ни куска. Максим, напротив, ел жадно, будто не кормили неделю. Ира сидела напротив, подперев щеку рукой, и ждала.
– Ир, я не знаю, как тебя благодарить, – наконец выдохнула Лена.
– А ты не благодари. Ты ешь. И рассказывай.
Лена рассказала. Всё по порядку – про платье, про Ольгу с племянницей, про риелтора, про скандал, про чеки, про то, как Максим вступился. Ира слушала молча, только качала головой. Максим доел суп и отодвинул тарелку.
– Мам, я с тобой, – повторил он. – На работу устроюсь, помогать буду. Не пропадём.
– Макс, тебе учиться надо, – Лена посмотрела на сына. – У тебя выпускной через год.
– Подумаешь, выпускной. – Он махнул рукой. – Переживу. Вон, Витька из параллельного класса вечернюю школу закончил и сразу на завод пошёл, нормально. А я ещё и помогать смогу.
Лена хотела возразить, но Ира перебила:
– Лен, не спорь. Парень взрослый, сам решил. А ты сейчас о себе думай. Что дальше?
– Юрист, – Лена достала телефон. – Надо звонить, договариваться. Чеки у меня, документы все. Если они начнут оформлять долю, я должна успеть.
– Успеешь, – уверенно сказала Ира. – У нас тут ноутбук есть, принтер, всё распечатаешь. Завтра с утра и звони.
Лена кивнула, но вдруг почувствовала, как силы кончились. Она положила голову на руки и закрыла глаза. Ира встала, погладила её по голове:
– Иди, поспи. Я Максу постелю в зале. Утро вечера мудренее.
Лена спала плохо, ворочалась на неудобном диване, просыпалась от каждого шороха. Но под утро провалилась в глубокий сон без сновидений. Разбудил её телефон. Экран светился именем «Сергей». Лена посмотрела на часы – половина восьмого утра. Ответила.
– Лена, – голос мужа был хриплым, будто он не спал всю ночь. – Лена, возвращайся. Мать вчера в больницу попала, давление скакнуло. Врачи сказали – инсульт мог быть, еле откачали. Ты хоть понимаешь, что натворила?
Лена села на диване, прижимая трубку к уху:
– Я натворила? Серёжа, я ушла из дома, потому что вы меня выгнали. При чём здесь давление твоей мамы?
– Ты её довела! – закричал он в трубку. – Своими претензиями, судами этими! Она пожилой человек, а ты... Ладно, хватит. Приезжай, пока не поздно. Пока я ещё готов простить.
– Простить? – Лена горько усмехнулась. – Ты меня простить? За что?
– За всё. – Голос Сергея стал тише, усталым. – За то, что ушла, за то, что сына настроила, за то, что документы забрала. Лен, мы семья. Давай забудем всё. Мать обещала, что Ольга Ленку пропишет как-нибудь иначе, без доли. Только вернись.
Лена молчала. В голове проносились картинки: свекровь, хватающаяся за сердце каждый раз, когда Лена пыталась заговорить о себе. Сергей, равнодушно уткнувшийся в телефон. Ольга, развалившаяся на стуле и командующая, что подавать. И она сама, стоящая у плиты в старом халате.
– Серёжа, – сказала она наконец. – Я не вернусь. Пока нет. Мне нужно время подумать.
– Какое время? – взорвался он. – Ты где жить собралась? У подруги? А Макс? У него школа, друзья, нормальная жизнь. Ты его хочешь всего лишить из-за своих капризов?
– Это не капризы, – Лена чувствовала, как внутри закипает злость. – Это моя жизнь. Я двадцать лет ничего не решала. Теперь буду. Макс сам выбрал, я его не заставляла. И если ты хочешь поговорить по-человечески – приезжай. Поговорим без твоей мамы и без Ольги. Встретимся где-нибудь.
Сергей помолчал. Потом буркнул:
– Ладно. Я перезвоню.
И отключился.
Лена опустила телефон и долго сидела, глядя в стену. Из кухни доносился запах кофе и тихие голоса – Ира с Максимом о чём-то разговаривали. Она встала, накинула халат и вышла к ним.
– Кто звонил? – Ира подвинула ей чашку.
– Сергей. Говорит, свекровь в больнице, давление. Я виновата.
– Ага, – Ира хмыкнула. – Конечно, ты. А они все ангелы. Лен, не ведись. Это классика – давят на жалость, чтобы вернуть и снова на шею сесть.
– Я не ведусь. – Лена отпила кофе. – Сказала, что не вернусь. Пусть приезжает, поговорим без матери.
– И правильно, – кивнула Ира. – Ты юристу звонила?
Лена покачала головой:
– Ещё нет. Сейчас позвоню.
Она набрала номер, который дала Ира. Юрист, Елена Викторовна, ответила сразу, будто ждала звонка. Выслушала про вчерашнее, про свекровь в больнице, про обещание Сергея.
– Елена, слушайте меня внимательно, – голос юриста был спокойным и твёрдым. – Давление свекрови – это их проблемы, не ваши. Ваша задача сейчас – зафиксировать свои права. Если у вас есть чеки, я составляю исковое заявление о взыскании неосновательного обогащения или признании права на долю. Одновременно подаём ходатайство о наложении обеспечительных мер – запрете на регистрационные действия с квартирой. Это заблокирует любые попытки прописать племянницу или выделить долю до решения суда. Вам нужно привезти мне все документы, я сделаю копии и подготовлю бумаги. Сколько у вас времени?
– Не знаю, – растерянно ответила Лена. – Они могут прямо сегодня пойти оформлять?
– Могут. Поэтому не тяните. Приезжайте сегодня, я до обеда в офисе. Адрес я скину. И, Елена, – юрист помолчала, – вы молодец. Решиться на такое непросто. Держитесь.
Лена положила трубку и посмотрела на Иру:
– Еду к юристу. Сегодня.
– Я с тобой, – сразу сказал Максим. – Вдруг что.
– Макс, не надо, – попыталась возразить Лена.
– Надо, мам. Я сказал – с тобой, значит, с тобой.
Ира улыбнулась:
– Хороший у тебя сын, Лен. Гордись.
Они собрались быстро. Лена оделась в то, что было – джинсы, свитер, куртку. Документы и чеки сложила в пакет. Выходили, когда зазвонил телефон. На экране высветилось «Алина».
– Мам, – голос дочери был капризным, будто ничего не случилось. – Мам, ты где? Я есть хочу. Бабушка в больнице, папа на работе, а в холодильнике только котлеты вчерашние. Приезжай, сготовь что-нибудь.
Лена замерла. Стояла в прихожей у Иры и слушала голос дочери, которой было плевать, где мать, как она, что с ней. Просто – приезжай, сготовь.
– Алин, – сказала Лена как можно спокойнее. – Я не приеду. Ты взрослая девочка, разогрей сама. Или закажи доставку. Деньги у папы возьми.
– Чего? – Алина опешила. – Ты серьёзно? А кто готовить будет? Я не умею!
– Научишься, – Лена вздохнула. – Я тоже не умела, когда замуж выходила. А потом научилась. И ты научишься. Пока, Алин.
Она отключилась и убрала телефон в карман. Максим смотрел на неё с уважением:
– Молодец, мам. А то сестра совсем обнаглела.
– Молодец не молодец, – Лена покачала головой. – А на душе погано. Ладно, пошли.
Они вышли на улицу. День был серый, но без дождя. Лена поймала такси, назвала адрес юриста. Ехали молча. Максим смотрел в окно, Лена перебирала в голове, что скажет. В офисе их встретила Елена Викторовна – невысокая женщина лет пятидесяти с острым взглядом и короткой стрижкой. Она сразу взяла документы, разложила на столе и начала изучать.
– Так, – бормотала она, перебирая чеки и договоры. – Окна, двери, кухонный гарнитур, сантехника, материалы, оплата рабочим... Это хорошо. Даты есть, ваша фамилия, магазины. А это что? – Она подняла договор купли-продажи автомобиля.
– Машина, – пояснила Лена. – Я свою продала, когда ипотеку брали на ремонт. Деньги отдали Серёже, он вкладывал. Но документально никак не оформляли. Я просто знаю.
– Жаль, – юрист покачала головой. – Без бумаг это не доказать. Но то, что есть – уже прилично. Давайте считать.
Она начала складывать цифры на калькуляторе, Лена с Максимом сидели напротив, затаив дыхание.
– В общей сложности около семисот тысяч рублей, – подвела итог Елена Викторовна. – Плюс инфляция, плюс стоимость работ на сегодняшний день. Можно требовать компенсацию в размере не менее миллиона. Но суд может назначить экспертизу, чтобы оценить реальный вклад. В любом случае, это серьёзная сумма.
– А если они сейчас выделят долю племяннице? – спросила Лена.
– Для этого нужно ваше согласие, если вы прописаны. Но вы же не собственник. Формально они могут, но... – юрист задумалась. – Я подготовлю ходатайство об обеспечительных мерах. Завтра с утра подадим в суд. До обеда всё заблокируем. Если они не успели сегодня – успеем.
– А если успели? – у Лены похолодело внутри.
– Тогда сложнее. Но будем надеяться, что не успели. У них же свекровь в больнице, им не до того. – Елена Викторовна улыбнулась. – Не переживайте раньше времени. Я позвоню, как только что-то будет известно.
Они попрощались. На улице Максим взял мать под руку:
– Ну что, мам, домой к Ире?
– Домой, – Лена выдохнула. – Странно звучит, да? Домой – это не туда, где двадцать лет прожила. А к подруге.
– Ничего, – Максим сжал её руку. – Свой дом найдём. Обязательно.
Они шли по улице, и Лена вдруг почувствовала, как плечи расправляются сами собой. Впервые за много лет она не боялась того, что будет. Впереди была неизвестность, но это была её неизвестность. Не навязанная свекровью, не продиктованная мужем. Её собственная.
Вечером позвонил Сергей. Лена сидела на кухне у Иры, пила чай и смотрела в окно. Максим ушёл в комнату, делал уроки – Ира договорилась со школой, чтобы ему разрешили временно учиться дистанционно.
– Лена, – голос мужа звучал устало. – Я приеду завтра. Поговорить. Ты где?
– У Иры. Приезжай, – она назвала адрес.
– Во сколько?
– В шесть вечера. Я буду дома.
– Хорошо. – Он помолчал. – Лен, я правда хочу поговорить. По-человечески.
– Посмотрим, – ответила она и положила трубку.
Ира подняла бровь:
– Едет?
– Завтра.
– Думаешь, что скажет?
– Не знаю, – Лена пожала плечами. – Может, прощения просить. Может, угрожать. Может, снова про мамино сердце. Я уже ничего не угадаю.
– А ты что хочешь услышать?
Лена задумалась. Чего она хочет? Чтобы он признал, что был неправ? Чтобы извинился? Чтобы пообещал, что всё изменится? Но разве это возможно? Двадцать лет привычек, двадцать лет, где она была приложением к плите и дивану. Разве это можно изменить одним разговором?
– Не знаю, Ир. – Она покачала головой. – Честно – не знаю. Может, уже и не важно.
Ночь прошла тревожно. Лена ворочалась, прислушивалась к звукам за окном. Утром позвонила Елена Викторовна:
– Елена, доброе утро. Подали ходатайство. Суд принял, наложил запрет на регистрационные действия. Никаких прописок и выделов долей до решения суда. Выдохните.
Лена выдохнула. Потом спросила:
– А они знают?
– Узнают, когда получат уведомление. Дня через три. Если пойдут оформлять – им откажут. В любом случае, вы в безопасности.
– Спасибо огромное.
– Работаем, – ответила юрист. – Я подготовлю иск, на днях встретимся, подпишете.
Лена убрала телефон и улыбнулась. Маленькая победа. Впервые за долгое время – победа.
Вечером, ровно в шесть, раздался звонок в домофон. Ира нажала кнопку, и через пару минут в дверь постучали. Лена открыла. На пороге стоял Сергей – похудевший, небритый, с красными глазами. В руках держал пакет с фруктами.
– Заходи, – Лена посторонилась.
Он вошёл, огляделся. Из комнаты выглянул Максим, кивнул отцу и снова скрылся. Ира демонстративно ушла на кухню, закрыв дверь.
Они сели в маленькой прихожей на табуретки. Сергей поставил пакет на пол, посмотрел на Лену:
– Лен, я дурак. – Голос его дрогнул. – Я всё понимаю. И про мать понимаю, и про Ольгу. Прости меня.
Лена молчала. Он продолжил:
– Я без тебя как без рук. Дома бардак, жрать нечего, Алина истерит, Макс ушёл. Мать в больнице лежит, Ольга звонит, орёт, что из-за тебя все проблемы. А я думал... Думал, что ты всегда будешь. А ты взяла и ушла.
– А ты не думал, почему я ушла? – тихо спросила Лена.
– Думал. – Он опустил голову. – Я всё понимаю. Мы тебя не ценили. Я не ценил. Мать... она привыкла командовать. Ольга – та вообще наглая. Но Лен, я же люблю тебя. Правда.
Лена смотрела на него и видела не того Сергея, за которого выходила замуж. Видела уставшего, растерянного мужика, которому просто нужно, чтобы кто-то готовил и стирал. Может, он и правда думает, что любит. Но любовь ли это?
– Серёжа, – сказала она медленно. – Я не вернусь. Пока нет. Мне нужно понять, кто я без вас. Без твоей мамы, без Ольги, без плиты и дивана. Я подала на компенсацию за ремонт. Если мы договоримся – отзову иск. Но жить, как раньше, я больше не смогу.
Он поднял голову, в глазах мелькнуло удивление:
– Компенсацию? Ты серьёзно?
– Вполне. – Лена достала из кармана телефон, показала сообщение от юриста. – Запрет на регистрационные действия уже наложен. Ваша племянница пока никуда не пропишется.
Сергей побледнел:
– Ты что, Лена? Совсем с ума сошла? Это же моя сестра!
– А я кто? – Лена повысила голос. – Я двадцать лет в эту квартиру вбухивала свои деньги, силы, здоровье. А вы решили, что я никто и звать никак? Нет, Серёжа. Так не пойдёт.
Он молчал, переваривая информацию. Потом спросил тихо:
– Чего ты хочешь?
– Хочу, чтобы меня уважали. – Лена посмотрела ему в глаза. – Хочу, чтобы без моего согласия ничего не решалось. Хочу, чтобы твоя сестра не приходила, когда захочет, и не командовала. И чтобы твоя мать перестала решать, что мне носить и куда идти. Это во-первых. А во-вторых – я хочу полгода пожить отдельно. Встречаться, как в молодости. Если сможешь – докажи, что я тебе нужна. А если нет... Значит, нет.
Сергей долго молчал. Потом встал:
– Полгода? А как же квартира, иск?
– Иск отзову, если договоримся, – повторила Лена. – Но не сразу. Сначала – полгода. Ты согласен?
Он посмотрел на неё долгим взглядом, потом кивнул:
– Согласен. Но мать...
– Мать – твоя проблема. – Лена встала. – Ты мужик или где? Разбирайся сам.
Сергей вздохнул, поднял пакет с фруктами, поставил на тумбочку:
– Это вам с Максом. Я пойду. Позвоню завтра.
Он ушёл. Лена закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Из кухни вышла Ира:
– Ну что?
– Полгода, – сказала Лена. – Попросил дать ему шанс. Я согласилась.
– А сама-то хочешь?
Лена подумала. Вспомнила вишнёвое платье с надрезом, висящее в шкафу у Иры. Вспомнила, как стояла в нём перед зеркалом и чувствовала себя живой.
– Не знаю, Ир. – Она улыбнулась. – Но теперь хотя бы выбирать буду я. А не они.
Из комнаты вышел Максим, обнял мать:
– Молодец, мам. Ты справишься.
Лена прижалась к сыну и вдруг почувствовала, как слёзы текут по щекам. Но это были не слёзы боли. Это были слёзы облегчения. Впервые за долгое время она сделала шаг не для кого-то, а для себя.
Прошёл месяц. Месяц, который перевернул всё.
Лена сняла маленькую однокомнатную квартиру на окраине. Ира помогла с риелтором, внесла залог, пока Лена ждала первую зарплату. Квартира была старой, с облупившейся краской на подоконниках и скрипучим диваном, но это было её. Впервые в жизни – только её.
Максим устроился курьером, привозил продукты и еду из ресторанов. По вечерам они ужинали вместе, смотрели фильмы на ноутбуке, и Лена вдруг открыла в сыне человека, которого раньше не замечала. Оказалось, он любит старый советский кинематограф, мечтает путешествовать и ненавидит, когда мать молча глотает обиды.
– Мам, ты чего задумалась? – спросил он однажды вечером, когда они пили чай на кухне.
– Думаю, как я раньше жила, – Лена покачала головой. – Как будто не видела ничего. Тебя не видела. Себя не видела. Всё бегом, всё для других.
– Главное, что увидела теперь, – Максим улыбнулся. – Не поздно.
Лена кивнула. Она боялась, что будет поздно. Но каждый день приносил что-то новое. Она записалась в бассейн по совету Иры, купила абонемент в спортзал, начала следить за кожей. В офисе коллеги сначала удивлялись, потом привыкли. Один из менеджеров, Андрей, стал задерживаться у её стола дольше обычного, шутил, предлагал вместе пообедать. Лена вежливо отказывалась, но внутри что-то оттаивало. Ей нравилось, что её замечают. Просто замечают – как женщину.
Сергей звонил каждые два-три дня. Сначала просто спрашивал, как дела. Потом начал приезжать. Встречались в кафе, гуляли по парку. Он старался – это было видно. Приносил цветы, открывал перед ней дверь, слушал, что она говорит. Лена смотрела на него и думала: а могло ли так быть всегда? Или только теперь, когда она перестала быть доступной, он вдруг увидел в ней ценность?
– Мам, а ты его простишь? – спросил Максим после очередной прогулки.
– Не знаю, сын. – Лена честно пожала плечами. – Я пока сама себя прощаю. За то, что столько лет терпела. А его... Посмотрим.
Алина звонила редко. Сначала требовала, чтобы мать вернулась, потом обижалась, потом начала просто сбрасывать звонки. Лена не навязывалась. Она отправила дочери деньги на карту – те, что оставались от зарплаты. Написала: «Купи себе что нужно. Если захочешь поговорить – я рядом». Алина не ответила.
Свекровь выписали из больницы через неделю. Сергей рассказывал, что она всё ещё злится, но уже не так активно – силы не те. Ольга звонила, орала, что Лена квартиру заблокировала и теперь её дочь никуда не прописать. Лена слушала молча, потом сказала Сергею:
– Передай Ольге, что я готова снять запрет, когда мы договоримся о компенсации. Или пусть идёт в суд. Но тогда сумма вырастет на судебные издержки.
Сергей передал. Ольга заткнулась. Пока.
В субботу, в конце месяца, Сергей позвонил и сказал:
– Лен, я приеду завтра. Хочу поговорить серьёзно. Можно к тебе?
– Можно, – ответила Лена. – В шесть.
Она не готовилась специально. Убралась, сварила кофе, достала из шкафа вишнёвое платье. Посмотрела на него, погладила ткань. Надрез на подкладке так и остался – маленькая тайна, которую знала только она. Лена улыбнулась и повесила платье обратно. Сегодня не время.
В шесть раздался звонок. Лена открыла дверь. Сергей стоял на пороге – чисто выбритый, в новой рубашке, с огромным букетом роз.
– Заходи, – она посторонилась.
Он вошёл, огляделся. Квартира была маленькой, но уютной. На подоконнике – герань, которую Лена посадила из отростка, подаренного Ирой. На стене – фотография Максима. На столе – кофе и домашнее печенье.
– У тебя хорошо, – сказал Сергей, садясь на табурет.
– Спасибо. – Лена села напротив. – Рассказывай.
Он молчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил:
– Я много думал этот месяц. О нас. О тебе. О том, как жили раньше. И знаешь, что понял? Я тебя не видел. Совсем. Ты была как... ну, как воздух. Вроде есть, без неё никак, но не замечаешь. А когда ушла – я задыхаться начал.
Лена слушала, не перебивая.
– Я с матерью поговорил, – продолжил он. – Серьёзно. Сказал, что если она хочет видеть меня и внуков, пусть закроет рот и перестанет командовать. Тяжело было. Она кричала, плакала, сердцем опять хваталась. Но я стоял на своём. И знаешь – помогло. Она теперь тихая, спрашивает, когда ты придёшь в гости. Говорит, соскучилась.
Лена усмехнулась:
– Соскучилась по тому, кто готовит и убирает?
– Нет, – Сергей покачал головой. – Я ей сразу сказал: Лена не вернётся, пока не научитесь уважать. Она, кажется, поняла. Ольге тоже велел не соваться. Сказал, что квартира – наше дело, а её Ленка пусть сама решает свои проблемы.
– И как Ольга?
– Обиделась. Но это её проблемы. – Сергей вздохнул. – Лен, я не идеальный. Я дурак, козёл, всю жизнь тебя не ценил. Но я хочу попробовать. По-настоящему. Не так, как раньше. Я готов ждать, сколько скажешь. И делать, что скажешь. Только дай шанс.
Лена долго молчала. Смотрела в чашку с кофе, на розы, на руки Сергея, которые нервно теребили салфетку. Потом подняла глаза:
– Серёжа, я тебе уже дала шанс. Месяц назад. И ты его используешь. Я вижу, что стараешься. Но вернуться – это не значит переехать обратно и делать вид, что ничего не было. Это значит построить всё заново. С нуля. И я не знаю, получится ли.
– Я понимаю, – кивнул он. – Я не тороплю. Просто хочу, чтобы ты знала: я здесь. И буду здесь, сколько надо.
Лена встала, подошла к окну. За стеклом медленно падал снег – первый в этом году. Крупные хлопья кружились в свете фонарей. Она вдруг вспомнила тот вечер, когда ушла из дома. Дождь, темнота, коробка с чеками в руках. И сын, который сказал: «Ты сильная».
– Серёж, – сказала она, не оборачиваясь. – Я не знаю, что будет через полгода. Но я знаю, что уже не буду прежней. Я не смогу молчать, если что-то не так. Не смогу терпеть, когда меня унижают. Не смогу делать вид, что всё хорошо, когда внутри всё кипит. Ты готов к такой жене?
Он подошёл сзади, положил руки ей на плечи:
– Готов. Честно. Я лучше буду с тобой – с твоими претензиями, разговорами, даже скандалами – чем без тебя. Пусто без тебя, Лен. Совсем пусто.
Она повернулась, посмотрела ему в глаза. В них было что-то новое – не привычная усталость, а живое, тёплое. Может, правда? Может, люди меняются?
– Хорошо, – сказала Лена. – Тогда давай так: ты уходишь. Я позвоню завтра. И послезавтра. И мы будем встречаться. Гулять, разговаривать, узнавать друг друга заново. А там – посмотрим.
Сергей улыбнулся – впервые за долгий разговор:
– Договорились. – Он поцеловал её в щёку, мягко, осторожно. – Спасибо, Лен.
– Иди уже, – она махнула рукой. – Розы забери, поставлю в воду.
Он ушёл. Лена закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и долго стояла, глядя в потолок. Потом взяла розы, нашла вазу, налила воды. Поставила цветы на стол, села рядом и вдруг рассмеялась – тихо, сама над собой.
Из комнаты вышел Максим – он был всё это время у себя, в наушниках, но, видимо, услышал смех.
– Мам, ты чего?
– Да так, – Лена вытерла слезы, выступившие от смеха. – Думаю, как жизнь повернулась. Месяц назад я сбежала из дома с одной сумкой, а сегодня мне муж розы принёс и обещает исправиться. Чудеса.
– И что ты решила?
– Ничего. – Лена покачала головой. – Время покажет. Я теперь не спешу.
Максим подошёл, обнял её:
– Правильно, мам. Не спеши. Ты заслужила, чтобы тебя выбирали. По-настоящему.
Лена прижалась к сыну и вдруг вспомнила про платье. Она встала, подошла к шкафу, достала его. Вишнёвый цвет, струящаяся ткань. Подкладка с маленьким надрезом, который никто не видит.
– Макс, – позвала она. – А пойдём завтра в кино?
– В кино? – удивился он. – С тобой?
– Со мной. Я хочу надеть это платье. Выход в свет, так сказать.
Максим улыбнулся:
– Конечно, мам. Сходим. Только чур я плачу.
– Договорились.
Ночью Лена долго не могла уснуть. Смотрела в потолок, слушала, как за окном шуршит снег, и думала о том, что будет завтра. Через месяц. Через год. Впервые в жизни у неё не было готового плана. Только ощущение, что всё правильно. Что она наконец-то вышла из тени и стала видимой. Для себя. Для сына. Для мира.
Перед глазами всплыла фраза, брошенная Сергеем в тот первый вечер: «От плиты к дивану». Теперь она улыбалась этим словам. Потому что диван остался в прошлом. А плита... Что ж, готовить она всё равно любила. Но теперь – только для тех, кто это ценит.
Она повернулась на бок и закрыла глаза. Завтра будет новый день. И в этом новом дне у неё есть платье, сын, подруга и целая жизнь впереди. А муж? Посмотрим. Время покажет.
Утром Лена встала, сварила кофе, разбудила Максима. Они позавтракали, посмеялись над чем-то, и Лена пошла в душ. Когда вышла, на телефоне мигало сообщение. От Андрея, коллеги: «Доброе утро! Не хотите сегодня пообедать вместе? Я знаю одно отличное место рядом с офисом».
Лена посмотрела на сообщение, потом на платье, висящее на дверце шкафа. Потом на фотографию Максима на стене. Улыбнулась и набрала ответ: «Спасибо, Андрей, сегодня не могу. Иду с сыном в кино. В другой раз обязательно».
Она убрала телефон и вдруг поняла, что улыбается. Впервые за долгое время – просто так, без причины. От того, что живёт. Дышит. Выбирает.
Из кухни донёсся голос Максима:
– Мам, ты идёшь? Чай остынет!
– Иду, сынок. – Лена поправила халат и вышла из комнаты.
За окном падал снег, крупными хлопьями укрывая город. Начинался новый день. И это был только её день.