Я открываю рот. И слова вылетают сами. Не те, что я репетировала. Другие. Тихие и полные боли.
– Андрей, – говорю я, и мой голос дрожит. – Что ты делал вчера вечером?
Его улыбка медленно гаснет. Он отстраняется на шаг, смотрит на меня внимательно, изучающе.
– Я же говорил. Был на совещании. А что?
– Не ври мне, – шепчу я. – Пожалуйста. Только не ври.
Я вытаскиваю из кармана халата скомканные билеты и протягиваю ему на раскрытой ладони.
Он смотрит на них. И я вижу, как с его лица уходит не только усталость, но и вся краска. Он не злится. Не оправдывается. Он просто закрывает глаза и тяжело, со стоном, выдыхает. В этом выдохе – вся его капитуляция.
– Прости, – говорит он, не открывая глаз. – Я такой идиот.
Мы проходим на кухню. Он садится за стол, уронив голову на руки. Я сажусь напротив.
– Это мой брат, – говорит он глухо. – Олег. Он снова влип. В какие-то долги, игровые автоматы. Его жена выгнала из дома. Он позвонил мне, плакал, просил денег. Я не хотел, чтобы он приходил к нам. Я не хотел, чтобы ты его видела. Мы договорились встретиться на нейтральной территории. Я не придумал ничего лучше, чем пойти в кино. Чтобы просто посидеть в темноте, где никто не видит, не слышит, и где он не сможет устроить сцену.
– Мелодрама? – тихо спрашиваю я.
– Он сам выбрал. Сказал, хочет посмотреть, как живут нормальные люди. Кажется, его это позабавило.
Я молчу. Его объяснение кажется логичным. Но оно не отвечает на главный вопрос.
– Почему ты соврал, Андрей? Почему просто не сказал правду?
Он поднимает на меня свои несчастные глаза.
– Потому что мне было стыдно, – говорит он. – Стыдно за него. И стыдно перед тобой. Я же обещал тебе, что больше не дам ему ни копейки. Что не позволю ему больше разрушать нашу жизнь. А я снова не смог. Я дал ему денег. И я нарушил обещание, данное тебе. И я нарушил нашу главную клятву – никогда больше не врать. Мне было проще соврать про совещание, чем признаться, что я опять оказался слабовольным дураком.
Я смотрю на него. И я ему верю. И от этого мне становится еще хуже.
Потому что дело было не в другой женщине. Дело было во лжи. Той самой, которая однажды уже чуть не уничтожила нас. Он солгал, чтобы "защитить" меня, чтобы "не расстраивать". Он солгал из стыда. Из лучших, казалось бы, побуждений.
Но его ложь, его "защита", причинила мне в тысячу раз больше боли, чем причинила бы правда. Правда – о его непутевом брате, о его слабости – была бы нашей общей проблемой. Проблемой, которую мы, как партнеры, могли бы решать вместе.
А его ложь сделала эту проблему только моей. Она заставила меня прожить сутки в персональном аду, полном подозрений, страхов и унизительных догадок.
– Я понимаю, почему ты это сделал, – говорю я наконец, и мой голос звучит ровно и холодно. – Но я не могу это принять. Ты думал, что спасаешь меня, а на самом деле ты спасал себя. От своего стыда. И ты снова, как и пять лет назад, решил, что ложь – это выход.
Он хочет что-то сказать, но я поднимаю руку.
– Иди, пожалуйста, в гостиную. Поспи сегодня на диване.
– Мариша, но...
– Это не наказание, Андрей. Просто... мне нужно побыть одной. Мне нужно подумать. О том, как нам жить дальше. С осознанием того, что твое слово, твоя клятва, так мало стоят.
Он молча встает и уходит.
Я остаюсь сидеть на кухне, в оглушительной тишине. Я не чувствую ни облегчения, ни злости. Я чувствую только огромную, всепоглощающую усталость.
Я понимаю, что доверие – это не крепость, которую можно отстроить заново один раз и на всю жизнь. Это хрупкий, капризный сад, который требует ежедневного, ежечасного ухода. И вчерашний день показал мне, что даже в самом ухоженном саду, из-за одного нелепого, трусливого поступка, снова могут вырасти ядовитые сорняки. И нам обоим предстоит очень долгая и мучительная прополка. Если, конечно, у меня еще остались на нее силы.