Вера Ильинична, начальница отдела, любила повторять, что коллектив у них — как больная семья: все друг друга ненавидят, но вынуждены уживаться под одной крышей. В этом был свой резон. Работали они в оптовой фирме, торгующей сантехникой, и за десять лет люди тут приросли друг к другу коростой, которую не сковырнуть. И на этой скучной офисной почве частенько расцветали такие страсти, что хоть романы пиши.
Марина Костина работала бухгалтером. Обладала красивой фигурой и длинными ухоженными волосами. Мужа у нее не было, детей тоже, зато была двухкомнатная квартира в спальном районе, кошка Марта и стойкое убеждение, что все мужики козлы.
Эдуард Полозов был менеджером по продажам. Веселый, шумный, с вечно мокрыми подмышками и привычкой громко смеяться собственным шуткам, он носил дешевые костюмы и пах перегаром по понедельникам. И была у Эдика невеста, Инна, которая работала в соседнем отделе, в логистике. Инна была тихая, полноватая, с вечно испуганными глазами и животиком, который уже округлился на четвертом месяце.
Началось все с корпоратива. Обычное дело: восьмое марта, дешевый ресторан, салатики оливье и водка. Эдик, захмелев, подсел к Марине. До этого они только здоровались и изредка обменивались файлами.
— Слушай, Марин, — сказал он, дыша ей в ухо перегаром и жареным мясом. — А ты чего одна-то? Такая женщина и одна.
Марина покосилась на него, как на таракана, который выполз из-за плинтуса.
— А ты чего ко мне подошел? Вон твоя, — кивнула она в угол стола, где Инна, стесняясь, пила сок. — Невеста-то твоя беременная не обидится?
— А что Инна? — Эдик махнул рукой, чуть не сбив бокал. — Инна — это Инна. Скучно с ней. А ты... Ты другая. Ты огонь.
— Я пожар, — хмуро поправила Марина. — Иди, Эдик, проспись. А то натворишь делов.
Она встала и ушла курить на улицу. Думала, инцидент исчерпан. Куда там.
Эдик, как собака, учуявшая кость, начал ходить за ней по офису. То линейку попросит, то в бухгалтерию зачем-то зайдет, то в курилке подсядет. Приносил ей кофе с тремя ложками сахара, который она ненавидела. Оставлял на столе записки: «С добрым утром, красавица!» Марина эти записки комкала и выбрасывала в мусорку при нем.
— Ты охренел, Полозов? — зло спросила она его в коридоре. — Ты на Инну свою посмотри. У неё пузо, она твоего ребенка носит. Да и вообще, ты в зеркало давно смотрелся?
— Я серьезно, Марин, — твердил Эдик, и взгляд у него был масляный, липкий. — Не могу без тебя. Думаю о тебе постоянно. На Инну смотреть не могу.
— А ты не смотри. Ты ее люби, — отрезала Марина. — Сказано тебе русским языком: с занятыми мужиками я не общаюсь. Был бы ты свободный холостяк — ну, может, что и вышло бы. А так — иди, люби свою невесту. Она у тебя вон какая пузатенькая, вся в мыслях о семье. Не позорься.
Марина думала, что говорит правильные слова. Она ведь не подначивала его, нет. Но в ее словах «был бы ты свободен» Эдик услышал руководство к действию. Так пьяница слышит звон стакана не в шкафу, а в своей голове.
Прошло две недели. В офисе стояла обычная рабочая муть. И тут — гром среди ясного неба. Эдик Полозов подал заявление на увольнение и заодно порвал с Инной.
Случилось это некрасиво. В коридоре, при всех. Инна подошла к нему, улыбаясь, что-то хотела сказать про свадьбу, ведь оставалось всего три недели. А он, красный, как рак, глядя в пол, пробубнил:
— Инн, слушай... Не будет свадьбы. Извини. Я не могу. Я полюбил другую.
У Инны лицо стало белое, как офисная бумага «Снегурочка». Она схватила его за рукав пиджака.
— Кого? Эдик, ты что? А ребенок? Эдик, у меня ребенок от тебя!
— Я буду платить, — быстро сказал Эдик, выдергивая руку. — Через суд. Я не могу себя заставлять. Прости.
И ушел. Инна стояла, держась за стену. Кто-то подскочил к ней, кто-то побежал за водой. Марина в это время сидела в бухгалтерии и накладные считала. Узнала обо всем только вечером от коллеги, Людки.
— Ты слышала? Эдик-то наш Иннку бросил, — Людка аж присела от волнения. — Говорит, другую полюбил. Интересно, кого это? Вон, в маркетинге новая, что ли, вертихвостка?
Марина пожала плечами, но внутри что-то неприятно кольнуло. «Был бы ты свободен». Да ну, бред. Не из-за нее же?
Оказалось, из-за нее.
На следующий день случилось то, о чем в офисе шептались еще полгода. Инну увезли на «скорой» прямо с работы. У неё пошла кровь, ей было плохо, она сидела в туалете и тихо выла, пока ее не нашла уборщица. В больнице у неё случился выкидыш. Пятый месяц, мальчик, как потом говорили.
Инна не просто плакала, она словно сошла с ума от горя. Месяц она провалялась в глубокой депрессии, а потом вскрыла вены в собственной ванной. Хорошо, мать пришла проведать, дверь взломали, успели откачать. После этого Инна стала похожа на тень. Она жила с матерью, нигде не работала, пила антидепрессанты и боялась выходить на улицу.
История эта прогремела на всю контору. Эдика, когда узнал про выкидыш, передумал увольняться, но притих. В коллективе его просто возненавидели. С ним перестали разговаривать. Он стал изгоем.
И тогда он полез к Марине.
Это было в конце апреля. Марина сидела на скамейке перед офисом, курила, грелась на солнышке. Подошел Эдик. Похудевший, небритый.
— Марин, — сказал он с волнением в голосе. — Мариночка, я все сделал. Я теперь свободен. Ты же сама сказала: был бы свободен. Я свободен. Давай попробуем?
Марина медленно повернула голову и посмотрела на него, как смотрят на раздавленную крысу, которую принесла кошка.
— Ты больной, Эдик? Ты вообще себя со стороны видел?
— А что такое? — он даже не понял. — Я же для тебя! Ради тебя!
— Ради меня? — Марина встала, бросила окурок в урну. — Ты, кусок дер.ьма, ради меня ребенка угробил? Ты ради меня чуть девушку на тот свет не отправил? Слушай сюда, Полозов. Я тебе ничего не обещала. Ни-че-го. Я тебе сказала: с занятыми не общаюсь. И точка. А ты сам додумал. Ты предатель. Свою невесту предал, ребенка своего предал. Если человек на такое способен, он и мать родную продаст. Ты мне такой даром не нужен. Иди отсюда, иди куда подальше, чтоб я тебя больше рядом с собой не видела.
У Эдика лицо перекосило. То ли от обиды, то ли от злости.
— Ты... Да ты... — задохнулся он. — Ты же сама! Ты сказала — может, и получилось бы! Ты кокетничала! Строила из себя недотрогу!
— Я? Кокетничала? — Марина даже рассмеялась, смех был злым, каркающим. — С тобой? Ты посмотри на себя, Полозов. Пиджак грязный, пузо, рубашка мокрая. Ты кто вообще? Мне такие ухажеры не нужны, понял? Я про гипотетическую ситуацию говорила, про свободного, нормального мужика, а не про идиота, который бросает беременную бабу. Ты просто дурак. Иди, лечи башку.
Она развернулась и ушла внутрь, оставив Эдика стоять с открытым ртом.
Но Эдик не успокоился. Он, видимо, действительно свихнулся. Он начал писать ей в мессенджеры. Сначала умолял, потом угрожал. «Ты меня уничтожила», «Ты мне жизнь сломала», «Я из-за тебя Инну бросил, а ты так со мной». Марина блокировала его, он заводил новые аккаунты.
Дошло до его родни. Мать Эдика, Галина Степановна, женщина грузная, громкоголосая, работавшая всю жизнь продавщицей на рынке, явилась в офис собственной персоной. Прорвалась через охрану, влетела в бухгалтерию красная, как знамя.
— Ты, что ли, Костина? — заорала она с порога. — Это ты моего Эдика окрутила? Ты, старая кошелка!
Марина подняла голову от монитора. В бухгалтерии все замерли.
— Во-первых, здравствуйте, — спокойно сказала Марина. — Во-вторых, я вашего Эдика не окручивала. Я его послала.
— Не ври! — завопила Галина Степановна. — Он ночами не спит, плачет! Говорит, ты ему надежду дала! Ты ему голову заморочила, а теперь в кусты! Из-за тебя он девку свою бросил, ребенка лишился! Ты убийца!
— Я? — Марина встала. — Это ваш сынок сам убийца. Я ему сказала: иди, люби свою невесту. Я ему ничего не обещала. А то, что он уши развесил, — это его проблемы. У него мозгов нет, только то, что между ног. Вы лучше сыну своему мозги вправьте, а на чужих людей не кидайтесь. И уходите отсюда, пока я охрану не вызвала.
Галина Степановна замахнулась сумкой, но Людка и еще две женщины повисли на ней, оттащили. Шум стоял жуткий. Прибежал начальник охраны, мать Эдика выперли. Но осадок остался.
После этого случая жизнь Марины превратилась стала кошмаром. Родня Эдика подключила все ресурсы. Они не били стекла и не писали на стенах, они делали хуже. Они начали звонить на работу, представляться разными людьми и жаловаться на Марину начальству. Говорили, что она пьет на рабочем месте, что у неё связи с конкурентами. Начались проверки. Марину вызывали к директору, трясли отчетами. Ничего не нашли, но нервы потрепали знатно.
В коллективе тоже началось брожение. Часть людей, те, кто жалел Инну, считали Марину виноватой. Мол, нечего было дразнить мужика.
— Ты бы ему сразу по морде дала, в первый же день, — шипела в курилке Людка. — А то «был бы свободен»... Знала же, что у него невеста беременная! Чего кокетничала-то?
— Я не кокетничала, — устало отвечала Марина. — Я не виновата, что у него куриные мозги?
— А кто виноват? — не унималась Людка. — Ты дала ему надежду. Слово не воробей.
— Какая надежда? — Марина злилась. — Я ему сказала, что на женатиков даже не смотрю! Что здесь непонятного?
Эдик тем временем совсем сдал. Его уволили — он перестал работать, ходил сам не свой. Говорили, что он запил, что живет у матери, что родственники Инны обещали ему ноги переломать. Он пытался ещё раз подойти к Марине, подкараулил её у подъезда.
Был май, уже темнело поздно. Марина шла с работы, когда из кустов вылез Эдик. Грязный, небритый, воняло от него перегаром и потом.
— Марина, — прохрипел он. — Поговори со мной. Я без тебя пропадаю. Ты же видишь, я всё разрушил из-за тебя. Ты должна теперь...
— Я никому ничего не должна, — Марина даже не остановилась, пошла быстрее к подъезду. — Отвали.
— Стой! — он схватил её за руку. — Ты гадюка! Ты меня уничтожила! Ты своими словами меня убила!
Марина вырвала руку и заорала на всю улицу:
— Помогите! Убивают!
Из подъезда выскочил сосед, дядька крупный, бывший мент. Эдик шарахнулся и убежал.
После этого Марина написала заявление в полицию. Приходил участковый, брал объяснения. Эдика предупредили, но легче не стало. Наоборот, он озлобился окончательно. И началась информационная война.
По соцсетям поползли слухи. Кто-то создал фейковую страницу от имени Марины и писал там гадости про всех женщин в конторе. Марине звонили по телефону и молчали в трубку. Потом начали шептаться, что у неё роман с женатым начальником отдела продаж, дядей Васей, которому было под шестьдесят и который был дедом троих внуков. Полный бред, но люди верили.
В этой атмосфере всеобщей ненависти и подозрительности Марина держалась. Она ходила на работу, стиснув зубы, ни с кем не спорила, не оправдывалась. На все намеки отвечала одно:
— Моя совесть чиста. Я никого не убивала, не бросала, не обманывала. Он сам всё сделал. Я просто сказала правду.
Но правда в этой истории была у каждого своя. Инна жила в своем депрессняке, пила таблетки и боялась мужчин. Эдик превратился в городского сумасшедшего, которого травили в родном районе. А Марина стала мишенью для злобы.
Однажды, уже в июне, к ней домой пришла мама Инны, Зинаида Петровна. Не скандалить, нет. Пришла поговорить. Марина открыла дверь, увидела немолодую женщину.
— Можно? — тихо спросила Зинаида Петровна.
Марина молча впустила.
— Чай будете? — спросила она.
— Да какой чай, — женщина села на обувницу в прихожей. — Я пришла спросить. Ты зачем это сделала?
Марина вздохнула, прислонилась к стене.
— Ничего я не делала. Я же не знала, что он такой псих. Думала, он не получит ничего и отстанет. А он вон что учудил. Мне Инну жалко, очень жалко. Но я-то тут при чем? Я не спала с ним, не обещала ему. Я ему прямо сказала: уходи к своей беременной невесте.
— А зачем сказала «был бы ты свободен»? — Зинаида подняла глаза. — Зачем мозги пудрила?
— Затем, что это обычная фраза, — Марина повысила голос. — Отмазка, чтобы отвязался. Чтоб он понял: ты мне не интересен. А он, видите ли, воспринял буквально.
— Но ты же его спровоцировала, — женщина покачала головой. — Ты, конечно, не убивала, но спичку поднесла. А он, как солома сухая. Вместе всё и сгорело. Инна теперь не живет, а мучается.
— А что мне теперь, удавиться? — Марина разозлилась. — Искупить кровью? Я не святая, но и не грешнее других. Я никого не звала и не хотела, чтоб у неё выкидыш был. Мне её жалко до слез. Но моей вины тут нет. Он козел, каких мало. А мне теперь с этим жить. И жить с тем, что весь офис меня судит. Ну и пусть. Я знаю, что я права.
Мама Инны ушла ни с чем. А Марина долго сидела на кухне, курила в форточку и смотрела в темноту. Было гадко. Не потому, что она сомневалась в правильности своих действий, а потому, что все вокруг были уверены в её вине. Даже те, кто не верил сплетням, говорили: «Язык твой — враг твой». Мол, надо было промолчать, отшить сразу и жестко, без вариантов.
— Легко сейчас рассуждать, — бормотала Марина кошке. — Когда поезд ушел. А тогда что, я должна была ему в морду дать? Я же по-человечески пыталась, вежливо...
Кошка Марта неодобрительно щурилась.
Эдик тем временем с горя подался в религию. Нашел какую-то секту, где ему сказали, что он чист, а виновата во всем женщина-искусительница. Он воспрял духом и с новыми силами начал писать Марине письма, теперь уже с цитатами из Библии, где называл её блудницей и причиной всех бед.
Марина эти письма не читала и сменила почту.
Кульминация наступила в конце лета. Инна, которая, казалось, начала потихоньку приходить в себя после реабилитации, сорвалась. Она увидела на улице беременную женщину и у неё случился истерический припадок. Её опять положили в клинику. И вот тогда злоба родственников выплеснулась на Марину с новой силой.
Марине начали угрожать по телефону уже открыто. Искаженный голос говорил в трубку: «Убирайся из города, тварь, или мы тебя закопаем рядом с ее ребенком».
Марина пошла в полицию. Там развели руками: угрозы не подтверждены, номера левые, ищите сами. Марина написала заявление, но понимала, что толку не будет.
Она сидела в пустой квартире, смотрела на телефон и думала: «А ведь я могла просто промолчать. Могла послать его матом в первый же день, и ничего бы не было. Или могла вообще не разговаривать. А я, дура, решила культурно объяснить».
В офисе стало невмоготу. Начальница, Вера Ильинична, вызвала её к себе.
— Марина, — сказала она устало. — Ты хороший специалист, мы это ценим. Но ты понимаешь, что обстановка в коллективе накалена? Люди судачат, работа стоит. Сплетни, склоки. Инну жалко, Эдика жалко, а ты как кость в горле. Может, тебе взять отпуск? Или вообще... подумать о смене работы? Я не увольняю, нет. Но советую.
Марина посмотрела на начальницу, на её ярко рыжую, крашенную хной голову.
— Значит, я крайняя? — спросила Марина. — Он невесту бросил, ребенка угробил, сам спился — это никого не колышет. А я, потому что по-глупости сказала то, что он хотел услышать, — виновата?
— Жизнь несправедлива, Марина, — вздохнула Вера Ильинична. — Тебя не посадят, не накажут. Но жить тебе здесь, с этими людьми. Им нужен виноватый. У Эдика крыша поехала, его не достать. Инна святая жертва. А ты живая, здоровая, нормальная. Ты и будешь крайней.
Домой Марина пришла поздно. В подъезде горела только одна лампочка на первом этаже. На втором было темно. Она поднималась и чувствовала спиной чье-то присутствие. Оглянулась — никого. Но сердце колотилось. Зашла в квартиру, закрыла все замки, включила везде свет. Села на диван и заплакала, впервые за все это время.
Она плакала не от жалости к Инне. Инну было жалко, но это была чужая, далекая боль. Она плакала от собственной загнанности. Её сделали виноватой, сделали убийцей. А она всего лишь хотела, чтоб от неё отстал придурок с масляными глазами.
На следующее утро Марина пришла на работу, написала заявление на увольнение по собственному желанию. Вера Ильинична подписала без разговоров. Через две неделе Марина собрала вещи, забрала трудовую книжку и ушла в никуда.
Перед уходом к ней подошла Людка.
— Ты это... Марин, ты не думай, — сказала она, пряча глаза. — Я, может, и говорила лишнего. Но вообще-то, конечно, не ты виновата. Дурак он. Но так уж вышло. Ты держись.
Марина хотела что-то сказать, но махнула рукой и вышла.
Через полгода Марина устроилась бухгалтером в маленькую фирму на другом конце города. Коллектив был спокойный, мужики женатые и неинтересные. Там были свои, местные дрязги. Она никому не рассказывала о прошлом. Снимала квартиру в другом районе, кошку забрала. Жила тихо, как мышка.
Про Эдика она слышала краем уха от бывшей коллеги, с которой иногда переписывалась в соцсетях. Он так и не женился. Пил. Инна вышла из клиники, живет с матерью, работает на полставки в библиотеке, мужиков боится до дрожи. Никто не счастлив.
Иногда Марина думала: «А ведь могло быть всё по-другому. Скажи я ему тогда просто „Пошел вон, козел вонючий“, и всё. Или промолчи. Или ударь. Но нет, я решила поговорить по-человечески. Вот тебе и человеческое общение».
Марта, толстая кошка, запрыгивала ей на колени и урчала. Марина гладила её и шептала:
— Мы с тобой, Марта, никого не предавали. Мы просто жили. А они пусть как хотят. Я ни при чем.
Но где-то в глубине души, в самом темном углу, куда она боялась заглядывать, сидел червячок сомнения. Вдруг всё-таки она? Вдруг слово, сказанное невпопад, действительно может убить? Может не надо было бросать эту фразу про свободу, которая для дурака прозвучала как призыв?
Марина отгоняла эти мысли. Гнала их, как надоедливых мух.
Город жил своей жизнью. Где-то играли свадьбы, где-то хоронили, где-то люди просто смотрели телевизор. А где-то сидела женщина по имени Марина, которую сделали виноватой за то, что она просто не так выразилась. И ничего уже не исправить.