– Опять макароны, – Лариса ткнула вилкой в тарелку и отодвинула её. – Нормальные семьи в ресторанах ужинают. А мы как нищие.
Восемь лет я это слышу. Восемь лет я прихожу с завода в половине седьмого, пахну машинным маслом и мою руки хозяйственным мылом — потому что техническая смазка обычным не отмывается. И восемь лет мне объясняют, что я недостаточно зарабатываю.
Девяносто пять тысяч. Инженер-наладчик на машиностроительном. Не миллионы, нет. Но я каждый месяц закрываю коммуналку — одиннадцать тысяч. Кредит за кроссовер, который Лариса выбирала сама — восемнадцать тысяч. Продукты — тридцать-тридцать пять. Секция карате для Кости, рисование для Даши — ещё семь. И на телефон ей прилетает уведомление: «Списание 4 200 руб., салон красоты "Лилия"». Каждые две недели. Как по расписанию.
– Олег, муж Светки, сто пятьдесят получает, – сказала Лариса, не глядя на меня. – Они на Новый год в Турцию летали. А мы? Мы даже на дачу к твоей маме на праздники ездим. Позорище.
Я смотрел на макароны. На масло, растёкшееся по краю тарелки. На свои руки с въевшейся чернотой под ногтями. Восемь часов я сегодня настраивал фрезерный станок, который весит четыре тонны. Один неверный параметр — и заготовка летит в стену. А дома мне рассказывают про Олега.
– Лариса, я устал, – сказал я.
– Ты всегда устал. Олег тоже устаёт. Но он мужик, он вкалывает.
– А я, значит, не мужик?
– А ты сам посмотри. Девяносто пять тысяч. Это ж смешно. Мне маникюр сделать не на что.
Мне не на что. Четыре тысячи двести каждые две недели — мне не на что. Я тут же полез в телефон, открыл банковское приложение. Хотел показать ей выписку. Но остановился. Не сейчас.
Я встал, убрал свою тарелку в раковину. Макароны так и не доел.
– Ты куда? – спросила она.
– Спать. В Костиной комнате.
– Обиделся, что ли? На правду обижаются только слабые!
Я закрыл дверь. Лёг на узкую детскую кровать — ноги свисали. Костя уже спал в своей верхней части двухъярусной. Сопел тихо. Я лежал и смотрел в потолок.
Девяносто пять тысяч — и я слабый. Ладно. Запомним.
Утром я уехал раньше, чем она проснулась. На заводе было проще. Станки не упрекают. Они или работают, или нет. И если ты настроил правильно — они работают.
Вечером Лариса вела себя как ни в чём не бывало. Сварила борщ. Даже улыбнулась. Я знал эту схему — скандал, потом тишина, потом опять. Цикл. Три-четыре недели между взрывами.
Но в этот раз пауза длилась всего неделю.
Я починил стул. Обычный кухонный стул — шатался, одна ножка рассохлась. Я снял, подклеил, стянул струбцинами на ночь, утром отшлифовал и покрыл лаком. Потратил два вечера. Не потому что стул дорогой — потому что руки есть и выбрасывать нормальную вещь глупо.
Прихожу с работы. Стул стоит у мусорных баков возле подъезда. А на кухне — новый. Белый, из «Леруа», ценник ещё болтается на ножке. Двенадцать тысяч четыреста рублей.
– Зачем? – спросил я.
Лариса пила чай за столом. Ногти свежие, бежевые с блёстками.
– Затем, что нечего рухлядь в дом тащить. Я подругу стесняюсь позвать — у нас мебель как в общежитии.
– Я два вечера его делал.
– Ну и зря. Руки у тебя, Гена, из одного места. Ножка всё равно бы отвалилась.
Я стоял в коридоре. Куртку ещё не снял. В руке пакет — купил молоко для детей и хлеб. Четыреста двадцать рублей. А она — двенадцать тысяч на стул, который не нужен.
Я прошёл в комнату. Открыл ноутбук. Зашёл в банковское приложение. Распечатывать не стал — скачал выписку за последние три месяца на телефон.
Маникюр: четыре тысячи двести, шесть раз за три месяца. Двадцать пять тысяч двести.
Косметолог: три тысячи пятьсот, четыре раза. Четырнадцать тысяч.
Одежда, «Вайлдберриз»: семнадцать заказов за три месяца. Сорок одна тысяча.
Кофейня «Дабл Би»: двадцать три списания. От двухсот восьмидесяти до пятисот сорока. Примерно восемь тысяч.
Я сложил. Получилось восемьдесят восемь тысяч за три месяца. Почти тридцать в месяц. Треть моей зарплаты. На ногти, крема и кофе.
Я вышел на кухню. Положил телефон на стол. Экраном вверх. Выписка открыта.
– Что это? – Лариса посмотрела.
– Твои траты за три месяца. Тридцать тысяч в месяц на маникюр, косметолога и одежду. Это треть моей зарплаты. И ты мне говоришь, что руки из одного места. А ногти за четыре тысячи — это из какого?
Она покраснела. Потом побледнела. Потом схватила телефон и швырнула его на диван.
– Ты что, следишь за мной?!
– Это общий счёт, Лариса. Я имею право знать, куда уходят мои деньги.
– Твои?! Я мать двоих детей! Я имею право на нормальную жизнь!
– Нормальная жизнь — это когда ты не плюёшь в тарелку человеку, который эту жизнь оплачивает.
Она замолчала. На пятнадцать секунд. Я считал. Потом развернулась и ушла в спальню. Дверь хлопнула так, что с полки упала рамка с фотографией Даши.
Я поднял рамку. Стекло треснуло. Дашка на фотографии улыбалась — ей там было два года. Пухлые щёки, бантик набок.
Я стоял с этой рамкой и чувствовал, что внутри что-то сдвинулось. Не злость. Не обида. Что-то другое. Как будто натянутый трос, который держал всю конструкцию, начал потрескивать.
В тот вечер мне позвонил Серёга Воронцов. Мы вместе работали три года назад, он ушёл на другой завод, в область. Позвонил просто так, спросил, как дела. Я сказал — нормально. Он сказал: «Слушай, у нас начальник цеха уходит. Если хочешь — приходи. Сто сорок. Плюс квартальные».
Сто сорок тысяч. Начальник цеха. Я сказал — подумаю.
Ложиться с Ларисой я не стал. Опять ушёл к Косте. Опять ноги свисали с кровати. Но в голове уже крутилось число. Сто сорок. И мысль — простая, злая, чёткая: а зачем мне это ей рассказывать? Она же скажет, что и сто сорок — мало. Потому что у Олега — сто пятьдесят.
Через две недели приехали гости. Света с Олегом. Тем самым Олегом, который сто пятьдесят и Турция.
Лариса готовилась два дня. Убирала квартиру, купила скатерть новую — две тысячи триста. Заказала торт — тысяча восемьсот. Продукты на стол — я оплатил, разумеется. Шесть тысяч четыреста.
Сели. Олег оказался нормальным мужиком. Крупный, тихий, пил мало. Говорил про рыбалку. Света — шумная, весёлая, всё время смеялась.
Дошло до разговоров. Лариса налила себе вина, откинулась на стуле и сказала:
– Светка, я тебе завидую. Олег у тебя добытчик. Не то что мой. Гена у нас скромный добытчик, что уж там.
Она засмеялась. Света хихикнула. Олег посмотрел на меня. Мне стало жарко. Не от стыда — от того, что внутри поднялось.
Я поставил вилку. Аккуратно. Положил салфетку на стол.
– Скромный добытчик, – повторил я. – Ладно. Давай посчитаем. Коммуналка — одиннадцать тысяч. Кредит за машину, которую ты выбирала — восемнадцать. Продукты — тридцать пять. Дети, секции — семь. Вот этот стол, кстати, — шесть четыреста. Скатерть — две триста. Торт — тысяча восемьсот. Итого я трачу на семью примерно восемьдесят тысяч в месяц. А ты, Лариса, сколько принесла за последние пять лет? Ноль. Ноль рублей. Ноль копеек.
В комнате стало тихо. Даже часы на стене, казалось, перестали тикать.
Света смотрела в тарелку. Олег кашлянул. Лариса сидела с бокалом в руке, и рука слегка подрагивала.
– Ты чего, Гена, – она попыталась улыбнуться. – При гостях-то зачем?
– А ты при гостях зачем? Ты только что при людях назвала меня никчёмным. Вот я и уточняю цифры. Чтоб все понимали, кто тут скромный и кто тут добытчик.
Света быстро засобиралась. Олег жал мне руку в прихожей, смотрел в сторону. Через десять минут их уже не было.
Лариса стояла посреди кухни. Тарелки грязные, бокалы полупустые, торт надрезан, но почти не тронут.
– Ты меня опозорил, – сказала она.
– Ты себя опозорила, – ответил я. – Каждый раз.
Я вышел на балкон. Апрель. Холодный воздух, фонари внизу, запах мокрого асфальта. Я дышал глубоко и чувствовал, как сердце колотится — не от страха, от того, что впервые за восемь лет я сказал то, что думал. При свидетелях. С цифрами.
Стало легче. На полчаса.
Ночью начался скандал. Настоящий. Лариса ждала, пока дети уснут, а потом пришла в комнату и закрыла дверь.
– Ты больной, – начала она. – Ты понимаешь, что Света теперь всем расскажет?
– Что расскажет? Что я содержу семью, а ты ходишь на маникюр?
– Я мать! Я детей воспитываю!
– Дашка в садике с восьми до пяти. Костя в школе до двух, потом на продлёнке до четырёх. Что ты делаешь с девяти утра до пяти вечера?
Она не ответила. Потому что ответ мы оба знали. Сериалы. Кофейня. Подруги. Маникюр по вторникам.
– Да ты вообще как мужик ноль! – крикнула она. – Нормальные мужья по двести тысяч домой носят! А ты со своим заводом — девяносто пять! Это ж копейки! Мне стыдно людям говорить, сколько мой муж зарабатывает!
Я молчал. Она стояла у двери, руки скрещены на груди, подбородок вверх. Привычная поза. Я видел её тысячу раз. И каждый раз проглатывал. Каждый раз говорил себе — ладно, она устала, она нервничает, она мать двоих детей.
Но в эту секунду трос лопнул. Тихо. Без звука. Просто — щёлк. И внутри стало пусто.
– Хорошо, – сказал я. – Ты права.
Она замолчала. Не ожидала.
– Ты абсолютно права, – повторил я. – Я плохой добытчик. Мне стыдно. Поэтому завтра я увольняюсь.
– Что?
– Увольняюсь. Раз я как мужик ноль — значит, нет смысла работать. Сядь дома, отдохни.
Она смотрела на меня. Не понимала.
Утром я уехал на завод. Написал заявление. Начальник цеха Петрович посмотрел на меня как на сумасшедшего.
– Ген, ты серьёзно? У тебя же семья.
– Серьёзно, Василий Петрович. Две недели отработки.
– Может, в отпуск?
– Нет. По собственному.
Он подписал. Я доработал две недели. Спокойно, без скандалов, без объяснений дома. Лариса первые дни думала, что я блефую. На четвёртый день спросила:
– Ты же не серьёзно? Насчёт увольнения?
– Серьёзно.
– Гена, это глупость. Ты не можешь просто бросить работу.
– Могу. Ты же сама сказала — мой заработок это копейки. Значит, ничего не потеряем.
На одиннадцатый день она начала нервничать. Подошла вечером, когда я укладывал Дашу.
– Гена, нам надо поговорить.
– Говори.
– Ты правда увольняешься?
– Я уже уволился. Сегодня был предпоследний день.
Я видел, как у неё изменилось лицо. Не злость. Страх. Впервые за восемь лет — страх.
На следующий день я пришёл домой в три часа дня. С трудовой книжкой в пакете. Положил на стол.
– Всё, – сказал я. – Я свободный человек. Теперь твоя очередь обеспечивать семью.
– Ты с ума сошёл.
– Нет. Я просто послушал свою жену. Ты восемь лет говорила, что я мало зарабатываю. Ну вот. Больше не зарабатываю совсем. Проблема решена.
– А дети?!
– А дети пять лет живут на мою зарплату. Которая «копейки». Значит, на твою проживут ещё лучше. Ты же знаешь, как надо. Ты же знаешь, сколько должен зарабатывать нормальный мужик. Вот и покажи.
Лариса схватила телефон. Я думал — будет звонить маме. Или Свете. Но она просто стояла и держала его. Не набирала номер. Пальцы с бежевым маникюром мелко подрагивали.
Я сел на диван. Включил телевизор. Костя пришёл из школы, спросил:
– Пап, а ты чего дома?
– В отпуске, – сказал я.
– Класс! А пойдём в парк?
– Пойдём.
Мы пошли. Гуляли два часа. Кормили уток. Костя рассказывал про контрольную по математике — четвёрка. Я слушал и думал: когда я последний раз вот так спокойно гулял с сыном в будний день?
Никогда. Потому что всегда работал. Потому что надо зарабатывать. Потому что «Гена, девяносто пять — это смешно».
Первую неделю Лариса молчала. Ходила по квартире, поджав губы. Готовила — но молча. Ставила тарелку передо мной и уходила.
Я не реагировал. Я стирал, убирал, возил Дашу в садик, забирал Костю с секции. Делал всё по дому — мыл полы, чинил кран, который подтекал полгода. Она не могла сказать, что я бездельничаю. Я работал — только не за деньги.
На второй неделе закончились деньги на карте. Ну, не совсем закончились — у меня была подушка, тридцать тысяч. Но Лариса об этом не знала. Она привыкла, что деньги есть. Всегда. Каждый месяц.
Пришла платёжка за коммуналку. Одиннадцать тысяч триста. Лариса положила её на стол. Посмотрела на меня.
– Гена.
– Что?
– Коммуналка.
– Ага. Заплати.
Пауза. Я продолжал резать лук для супа.
– Из каких денег? – тихо спросила она.
– Из своих. Ты же пять лет говоришь, что тоже вкладываешься в семью. Вот и вложись.
Она вышла из кухни. Я слышал, как она плачет в спальне. Тихо, чтобы дети не услышали.
У меня сжались пальцы на ноже. Лук разъедал глаза. Или не лук.
Но я не пошёл. Потому что если я сейчас пойду — всё вернётся. Макароны, «ты как мужик ноль», маникюр за четыре тысячи двести. Снова.
На третью неделю Лариса пошла искать работу. Я узнал об этом не от неё — Костя сказал. «Мам, а ты куда утром ходила?» — «По делам».
По делам. Она не сказала мне ни слова. Просто ушла утром, вернулась к обеду. На следующий день — опять.
На четвёртую неделю она устроилась кассиром в «Пятёрочку». Ближайшую, через две остановки. Смена — двенадцать часов. Два через два. Тридцать восемь тысяч.
Когда она вышла на первую смену, я отвёл детей в сад и школу, пришёл домой и сел на кухне. Тихо. Никого. Часы тикают. Кран, который я починил, больше не капает.
Тридцать восемь тысяч. Это даже не половина того, что получал я. И из этих тридцати восьми ей нужно заплатить коммуналку, купить продукты, свозить детей на секции. И маникюр. Если останется.
Не останется.
После третьей смены Лариса пришла домой в десять вечера. Сняла кроссовки в коридоре — она в них ходила, не на каблуках. Прошла на кухню. Я разогрел ей суп.
Она села. Молча ела. Потом подняла голову.
– Ноги болят, – сказала она. – Двенадцать часов на ногах. Без стула. Перерыв — тридцать минут.
Я кивнул.
– И за это тридцать восемь тысяч, – добавила она.
– Да, – сказал я. – А теперь представь: я восемь лет стоял по восемь часов у станка, который вибрирует так, что к вечеру руки немеют. Каждый день. Без выходных в конце месяца, когда план горит. За девяносто пять тысяч. И приходил домой, где мне говорили, что это копейки.
Она опустила взгляд в тарелку. Суп остывал.
Через неделю после её первой зарплаты она пришла вечером, села рядом со мной на диван. Дети спали. Было тихо.
– Гена, – сказала она. – Выходи обратно на работу. Пожалуйста.
Не «я была неправа». Не «прости». Просто — «пожалуйста».
Я позвонил Серёге Воронцову. На следующий день поехал на тот завод, в область. Сорок минут на электричке. Прошёл собеседование. Начальник цеха, сто сорок тысяч, квартальные отдельно.
Вышел через неделю.
Лариса спросила:
– Сколько?
– Сто сорок.
Она кивнула. Не сказала «мало». Не сказала «Олег получает больше». Просто кивнула.
Прошёл месяц с тех пор, как я вышел на новое место. Лариса из «Пятёрочки» уволилась. Снова дома. Маникюр — раз в месяц, не раз в две недели. Кроссовер стоит у подъезда, кредит я снова плачу.
Она не говорит про зарплату. Вообще. Как будто тему вырезали из нашей жизни ножницами. Но «спасибо» — тоже не сказала. Ни разу. За восемь лет — ни одного «спасибо» за то, что я содержу семью. И за этот месяц — тоже.
Мама моя говорит: «Ты перегнул, Генка. Нельзя семью без денег бросать, назло жене увольняться. А если бы она не пошла работать? Дети бы голодали?»
А Серёга Воронцов говорит: «Правильно. По-другому она бы не поняла. Некоторые уважают только тогда, когда прочувствуют на своей шкуре».
Перегнул я тогда с увольнением? Или по-другому она бы не поняла?