– Мам, это Вероника. Она поживёт у нас, – сказал Кирилл, и мимо меня в коридор протиснулась худенькая девица с двумя чемоданами.
Я стояла с половником в руке. Борщ на плите только закипел. На двоих. Два куска хлеба на столе. Два. Не три.
Семнадцать лет я жила с Кириллом одна. Муж ушёл, когда сыну было семь. Ушёл красиво – оставил записку на холодильнике и пустой счёт в банке. С тех пор эту квартиру тяну я. Коммуналка, еда, ремонт – всё на мне. Кирилл окончил колледж четыре года назад, подрабатывал курьером. Когда хотел. А хотел редко.
И вот теперь – Вероника. С двумя чемоданами.
– Надолго? – спросила я.
Кирилл уже тащил чемоданы в свою комнату.
– Мам, ну она в поиске работы. Ей жить негде. Ну не на улице же, – сказал он из коридора, не оборачиваясь.
Вероника посмотрела на меня, улыбнулась. Ногти наращённые, бежевые, длинные. Белые носочки на моём полу. Пахло чем-то цветочным – духи.
– Здравствуйте, – сказала она. – У вас очень уютно.
Я смотрела на половник в своей руке. Борщ на двоих. А нас теперь трое.
– Проходи, – сказала я.
И даже посуду достала третью. Потому что мать. Потому что так воспитана. Моя мама всегда говорила: «Добро должно быть с кулаками». Но кулаки – это потом. Сначала – борщ.
Вечером я разлила его по трём тарелкам. Порции вышли маленькие. Вероника посмотрела на свою и сказала:
– А хлеба ещё есть?
Хлеба не было. Я доставала последние два куска.
– Завтра куплю, – ответила я.
Кирилл молчал, ел. Вероника тоже ела. Быстро. Потом отодвинула тарелку и ушла в комнату. Тарелку не убрала.
Я вымыла посуду за троих. Протёрла стол. Села на табуретку и достала калькулятор. Просто так. Для себя. Посчитала.
Коммуналка – девять тысяч четыреста в месяц. Продукты на двоих – тысяч четырнадцать. На троих – считай, двадцать и больше. Моя зарплата – сорок две тысячи. Я – бухгалтер в маленькой фирме. Не разгуляешься.
Утром я сказала Кириллу:
– Раз вы вдвоём теперь тут живёте – скидывайтесь на продукты. Хотя бы тысяч по пять каждый.
Он поглаживал свою бородку – привычка. Всегда так делал, когда хотел уйти от разговора.
– Мам, ну я же ищу нормальную работу. Вот устроюсь – сразу.
– А Вероника?
– Она тоже ищет. Мам, мы же не нахлебники.
Именно это слово он и сказал – «нахлебники». Я запомнила.
Прошла неделя. Ни копейки. Кирилл съездил на две доставки и три дня лежал на диване с телефоном. Вероника тоже лежала. Искала работу. В телефоне. Лёжа.
А я каждое утро вставала в шесть, ехала сорок минут на автобусе, сидела восемь часов за цифрами и возвращалась домой к плите. Потому что если не я – кто.
К концу первой недели я купила замок для холодильника. Маленький, с ключом. Положила в ящик комода. Пока – просто так. На всякий случай.
Через десять дней Вероника освоилась. Полностью.
Я пришла с работы, открыла ванную – и замерла. Мой крем для лица, который я покупала раз в три месяца за тысячу двести рублей, стоял открытый. Крышка рядом. Использовано – половина. Я этим кремом пользовалась экономно, по горошине. За один раз – половина банки.
Рядом – мой шампунь. Был полный. Стал на треть.
Я вышла из ванной. В кухне – раковина. Четыре тарелки, две кружки, сковорода. Всё грязное. На столе – крошки, размазанный кетчуп, апельсиновая кожура.
Они заказывали еду. Мою еду не трогали. Но и свою посуду не мыли.
Я вымыла. Молча.
Вечером готовила рагу. Два часа – резала овощи, тушила. Картошка, морковь, кабачки. Всё свежее, с рынка, где подешевле.
Вероника зашла на кухню, заглянула в кастрюлю.
– А мясо?
– Мясо дорогое, – ответила я. – Овощное сегодня.
Она посмотрела на меня. Потом на кастрюлю.
– Мы с Кириллом привыкли с мясом. Можно в следующий раз?
Я стояла с лопаткой. Два часа готовки. И – «можно в следующий раз».
– Можно, – сказала я. – Если купите.
Она пожала плечами и ушла.
Вечером я подсчитала расходы за первый месяц совместной жизни втроём. Продукты – двадцать восемь тысяч. На восемь больше, чем я тратила раньше. На четырнадцать тысяч больше, чем до их «заезда». Коммуналка подросла – горячей воды стало уходить втрое больше. Стирка каждый день – Вероника меняла одежду два раза в сутки. Свет в их комнате горел до трёх ночи.
Я записала всё в блокнот. Аккуратно, как на работе. Столбиком.
Кирилл за месяц дал мне ноль рублей. Вероника – ноль. Ноль и ноль. Итого – ноль.
Я попросила шесть раз. Шесть. Каждый раз одно и то же: «Мам, скоро». «Мам, вот-вот». «Ну мам, ты же понимаешь».
Я понимала. Слишком хорошо.
На работе увидела объявление на доске – управляющая компания вывесила новые тарифы. Строчки, цифры, расценки. И в голове щёлкнуло. Не сразу. Мысль легла тихо, как замок в ящик комода. Пока – просто мысль.
Я перестала готовить на троих. Варила себе кашу утром, суп вечером. На одну порцию. Маленькую кастрюльку. Ставила в холодильник, ела сама.
Кирилл заметил на второй день.
– Мам, а нам?
– А вы взрослые, – сказала я. – Готовьте сами. Или заказывайте.
Он открыл холодильник. Там стояла моя кастрюлька с супом, пакет молока и три яйца.
– Тут ничего нет, – сказал он.
– Для меня – есть.
Он хлопнул дверцей. Ушёл в комнату. Вечером они заказали пиццу. За тысячу восемьсот. Коробку бросили на кухонный стол. Я убрала.
Через два дня Вероника сама взялась готовить. Макароны. Залила их водой, поставила на плиту и ушла смотреть сериал. Вода выкипела. Макароны пригорели. Кухня воняла гарью.
Я пришла с работы, открыла дверь – и нечем было дышать. Кастрюля – моя кастрюля, между прочим, – стояла чёрная. Внутри – месиво.
– Вероника, ты кастрюлю сожгла, – сказала я.
Она высунулась из комнаты.
– Ой. Забыла. Я потом отмою.
Потом. Опять потом. Всё у них – потом.
Я отмыла кастрюлю сама. Сорок минут. Скребла содой. Ногти сломала. Свои, настоящие. Не наращённые.
В субботу пришла Тамара. Подруга, соседка с третьего этажа. Мы с ней двадцать лет дружим. Она зашла на чай, села за кухонный стол.
Кирилл с Вероникой были в комнате. Дверь открыта. Слышно всё.
– Ну как ты тут? – спросила Тамара.
– Замечательно, – ответила я. – Живу как в гостинице. Только я – персонал.
Тамара засмеялась. Потом увидела мой блокнот на холодильнике и перестала.
– Это что?
– Расходы, – сказала я. – За три месяца. Хочешь – почитай.
Она открыла. Я видела, как у неё брови поползли вверх.
– Двадцать восемь тысяч на еду? Ты же одна раньше на четырнадцать жила.
– Теперь нас трое. А платит – одна.
– И они ничего?
– Ничего. Ни разу. Ни рубля. За три месяца.
Тамара посмотрела на меня. Потом – в сторону комнаты.
– Кирилл, – позвала я. – Подойди на минутку.
Он вышел. В трениках, босиком. Бородку поглаживает.
– Чего?
– Тамара Ивановна спрашивает, когда ты начнёшь платить за квартиру.
Тамара тут же замахала руками:
– Я не спрашивала! Нина!
– А я спрашиваю, – сказала я. – При свидетеле. Три месяца ты живёшь тут с девушкой. Три месяца я плачу за всё. Коммуналка – девять четыреста. Еда – двадцать восемь тысяч, вместо моих четырнадцати. Свет, вода, стирка – считай сама. Итого я трачу на вас двоих минимум двадцать тысяч в месяц. За три месяца – шестьдесят. Ты дал ноль.
Кирилл покраснел. Уши – как свёкла.
– Мам, ну зачем ты при людях.
– А когда без людей – ты киваешь и уходишь. Шесть раз просила. Шесть. Хочешь, блокнот покажу? Там даты стоят.
Вероника высунулась из-за его спины.
– Нина Петровна, мы же не специально. Просто пока сложно с деньгами.
– Мне тоже сложно, – ответила я. – Мне сорок две тысячи платят. И я кормлю троих. Одеваю квартиру в тепло для троих. А двое из этих троих лежат на диване и ищут работу в телефоне.
Кирилл развернулся и ушёл. Дверь в комнату закрыл. Громко.
Тамара покачала головой.
– Нин, ну ты жёстко.
– А мне мягко – не по карману.
Тамара ушла. Я сидела одна на кухне. Блокнот лежал раскрытый. Цифры столбиком. Аккуратные, ровные, мои. Руки не дрожали. Просто устали. Как всегда.
Вечером Кирилл вышел. Молча налил воды. Молча ушёл. Не извинился. Не предложил денег. Ничего.
Я лежала в своей комнате и думала: может, и правда жёстко. Может, надо подождать. Может, мать должна терпеть. А потом вспомнила: шестьдесят тысяч за три месяца. Это полторы моих зарплаты. Просто – в никуда.
Нет. Ждать больше нечего.
Но я ещё не знала, что будет через три дня. Три дня – и торт.
В среду я взяла отгул. Пришла домой пораньше и четыре часа пекла торт. Медовик. Для Людмилы Сергеевны – начальницы, у которой через день юбилей. Шестьдесят лет. Я обещала. Коржи – восемь штук. Крем – сметанный, с варёной сгущёнкой. Я его делаю раз в год, потому что возни на полдня, но Людмила Сергеевна – человек золотой, три года назад одолжила мне тридцать тысяч, когда Кириллу операцию делали. Без процентов, без напоминаний. Для неё – не жалко.
Торт получился красивый. Высокий, ровный. Я поставила его в холодильник на верхнюю полку. Накрыла плёнкой. Написала записку: «НЕ ТРОГАТЬ. Для Людмилы Сергеевны». Прилепила скотчем прямо к плёнке.
Утром в четверг я уехала на работу. Рано, как обычно. В шесть.
Вернулась в семь вечера. Открыла холодильник за тортом – собиралась отвезти его на работу утром.
Полка пустая. Плёнка – скомканная, на столе. Записка – на полу.
Торта не было.
Я замерла. Потом закрыла холодильник. Открыла снова. Пусто.
Зашла в их комнату. Кирилл лежал на кровати. Вероника – рядом, с телефоном.
– Торт где?
Кирилл даже не поднял глаз.
– Какой торт?
– Медовик. Восемь коржей. Четыре часа работы. Для начальницы. С запиской «не трогать». Тот торт.
Вероника отложила телефон.
– А, это я. Там записка была, но я думала – это шутка. Кто оставляет торт в общем холодильнике, если нельзя трогать?
Я смотрела на неё. Наращённые ногти. Белые носочки. И крошки медовика на пододеяльнике. На моём пододеяльнике.
– Ты съела весь торт?
– Ну, мы вдвоём. Он правда очень вкусный был! Кирилл, скажи.
Кирилл пожал плечами.
– Мам, подумаешь, торт. Испеки ещё.
Подумаешь. Торт. Четыре часа. Восемь коржей. Крем. Продукты – на тысячу двести. Обещание Людмиле Сергеевне. И – «подумаешь».
Я вышла из комнаты. Закрыла дверь. Тихо.
Пальцы сжались. Ногти впились в ладони. Те самые ногти, которые я сломала, когда отмывала сожжённую кастрюлю. Короткие, неровные. Не наращённые.
Я села на кухне. Минуту сидела. Две. Потом открыла ящик комода. Достала замок. Маленький, с ключом. Тот самый, который лежал там уже два месяца.
Встала, повесила на холодильник. Защёлкнула. Ключ положила в карман фартука.
Потом села за стол и написала. На листе А4, крупным почерком, чтобы было видно.
Наверху: «ПРАЙС-ЛИСТ. ОТЕЛЬНЫЙ СЕРВИС. Семейная гостиница "У МАМЫ"».
Ниже – столбиком:
Проживание – 800 рублей/сутки с человека.
Завтрак – 300 рублей.
Обед – 500 рублей.
Ужин – 500 рублей.
Стирка (одна загрузка) – 500 рублей.
Глажка – 200 рублей за вещь.
Уборка после гостей – 1 000 рублей.
Пользование ванной (горячая вода) – 150 рублей/раз.
Пользование кухней (самостоятельная готовка) – 300 рублей/раз.
Порча имущества – по рыночной стоимости.
Внизу подписала: «Оплата – ежедневно. Задолженность за три месяца – 60 000 рублей. Принимаю наличными и переводом».
Прилепила лист скотчем на дверь кухни. Рядом – второй лист: «Холодильник закрыт. Ключ – у администрации. Приятного проживания».
И пошла к себе в комнату. Закрыла дверь. Легла.
Сердце колотилось. Не от злости. От того, что я это сделала. Впервые за семнадцать лет – не промолчала, не потерпела, не вымыла чужую посуду. Сделала.
Тихо было. Они ещё не видели.
Минут через двадцать я услышала шаги. Кирилл пошёл на кухню. Тишина. Потом:
– Мам! Это что?!
Я не вышла. Не ответила. Лежала и смотрела в потолок.
Шаги Вероники. Щёлканье ногтей по столу – она постоянно так делала, когда нервничала.
– Это она серьёзно? – голос Вероники, тихий, но я слышала сквозь стену.
– Мам! – Кирилл подошёл к моей двери. – Ты что, с ума сошла? Замок на холодильник? Мы что тебе – чужие?
Я села на кровати.
– Чужие не живут три месяца бесплатно. Чужие хотя бы платят, – сказала я через дверь.
– Мам, это вообще ненормально! Ты же мать! Мать так не делает!
– А сын так делает? Три месяца ни рубля. Шесть раз просила. Торт сожрали – и «подумаешь». Я, значит, мать, а ты – кто? Постоялец? Так вот тебе расценки.
Тишина. Потом Вероника – громче:
– Кирилл, забери у неё ключ.
– Ключ у администрации, – сказала я из-за двери. И сама удивилась, как спокойно это прозвучало.
Кирилл ушёл. Хлопнул дверью комнаты. Я слышала, как они шептались за стеной. Долго. Минут сорок.
Потом – тишина.
Я лежала и думала – может, перегнула. Замок на холодильник. Это же абсурд. Это же унижение. Для сына. Для родного сына.
А потом вспомнила крошки медовика на пододеяльнике. На моём пододеяльнике. И восемь коржей. И Людмилу Сергеевну, которой завтра придётся сказать – «простите, не получилось».
И ничего не стала снимать.
Утром Кирилл вышел на кухню. Увидел замок. Прайс-лист. Постоял. Прочитал ещё раз. И ушёл на доставку. Впервые за две недели.
Вероника не вышла до обеда. Потом зашла ко мне.
– Нина Петровна, вы же понимаете, что так не делают?
– Понимаю, – ответила я. – Так и не живут. За чужой счёт. Три месяца. С наращёнными ногтями и белыми носочками.
Она моргнула. Ушла. Я осталась на кухне. Одна.
Тихо было. Кран капал. Замок на холодильнике поблёскивал. Маленький, простой.
Я налила себе чаю. Из своей чашки. Без спешки. Впервые за три месяца – без ощущения, что я обслуживаю номер в гостинице.
Кирилл вечером вернулся. Положил на стол тысячу рублей.
– Вот, – сказал он. – Пока что.
Тысяча. За три месяца – первая тысяча. Но я взяла. Молча. Убрала в карман.
Замок не сняла.
Прошло две недели. Кирилл с Вероникой съехали. К её подруге. Или ещё куда – я не уточняла.
Звонит он редко. Когда звонит – коротко, сухо. «Привет, мам. Нормально. Ладно, пока». И сбрасывает.
Тамара заходила вчера. Сказала, что сын подруги – тоже двадцать четыре – снимает комнату и платит сам. «Но ты, Нина, перегнула. Замок – это перебор. Сын же. Не квартирант». И покачала головой.
А я сняла замок. Он больше не нужен. Холодильник пустоватый. На одну. Как раньше.
Прайс-лист я оставила. Висит на двери кухни. Не для Кирилла. Для себя. Чтобы помнить, сколько стоит то, что я делаю каждый день. И что «бесплатно» – это тоже цена. Просто платит кто-то один.
Мама говорила: «Добро должно быть с кулаками». У меня кулаков не было. Был замок. Маленький, с ключом.
Перегнула я? Или правильно сделала, что не стала бесплатной гостиницей для взрослого сына и его девушки?
Разбор истории: