Война
Почти за год работы новый заведующий Заготзерно Андрей Сибирцев уже научился работать быстро, легко и непринужденно. Он освоился в этом хаосе, приспособился к местным порядкам и чувствовал себя как рыба в воде. Целыми днями он носился на телеге по Касатоновке и Императорскому, вездесущий, как ветер. Он лично контролировал подводы с зерном от полей до самой станции Узловая. Требовал акты на ферме и на току. Отчеты сдавал вовремя, без сучка и задоринки. В общем, делал всё, что полагалось, и даже чуточку больше.
Младший лейтенант из ведомства также относился к своей работе неформально. Он не сидел в кабинете, а везде ходил, наблюдал. Его видели на току, где он, щурясь на солнце, следил за каждой ссыпаемой в мешки горстью зерна. Он наблюдал за подводами, за людьми в селе. Даже ночью его тень скользила по сонным улицам Касатоновки. Ни с кем он не говорил. Никому не доверял. Смотрел на всех, даже на самого секретаря райкома Гордеева, настороженно и даже немного свысока — с высоты своей новенькой, блестящей кокарды, за которой скрывались инструкции и параграфы закона.
Этот новый «гаврик» в петлицах оказался похлеще Ильичёва. Того, при всей его чекистской хватке, всё же можно было как-то разговорить, если не напоить, то хотя бы заболтать, усыпить бдительность старыми байками о Гражданской. Да и сам Ильичёв с годами стал леноват, тяжел на подъем — не чета этому лейтенантишке, быстрому и острому, как бритва. Гордеев при виде этого паренька и сам словно встал по стойке «смирно», подсознательно чувствуя за его спиной дыхание большой и беспощадной машины.
Для Юдина и Капустина ситуация зашла в тупик. Отравить Ильичёва было делом рискованным, но необходимым — он «увлекся», стал опасен. Но теперь, когда на его место прислали этого молчаливого надзирателя, стало ясно: смерть Ильичёва не решила проблему, а только вскрыла нарыв.
Как они должны были вести себя?
Затаиться до полной «невидимости»: Юдин, как мозг заговора, понимал: два трупа офицеров НКВД за месяц в одном районе — это не «сердечный приступ», это расстрельное дело для всей верхушки Узловой. Сейчас им нужно было стать святее папы римского. Юдин должен был отдать Семёну приказ: прекратить все отгрузки зерна родителям. Любая лишняя горсть овса сейчас могла стать поводом для обыска.
Кормить «надзирателя» липой: Юдин мог начать подсовывать лейтенанту идеально чистые ведомости, специально допуская в них мелкие, пустяковые ошибки, чтобы парень «нашел» их, исправил и успокоился, решив, что он всё контролирует. Это тактика «ложного следа».
Использовать Якова как щит: Поскольку лейтенант приставлен надзирать за Яковом, Юдин и Семён должны были сделать так, чтобы любые подозрения лейтенанта падали в первую очередь на самого Якова Гуся. Семён мог начать нашептывать пареньку: «Смотри, мол, лейтенант, Яков-то с местными кулаками знается, неспроста он сюда вернулся».
Можно было устранить физически, но иначе: Если лейтенант все же «нащупает» правду об Ильичёве, яд уже не поможет. Его нужно будет убирать через «несчастный случай» на глазах у свидетелей — например, подстроить крушение телеги на крутом яру или «случайный» выстрел на охоте, на которую его выманит Яков.
Но пока Юдин выбрал выжидание. Он смотрел на лейтенанта и понимал: этот парень не ест и не спит, он — функция. И чтобы победить функцию, нужно либо сломать систему, либо самому стать её частью. Семёну же оставалось только одно — по вечерам еще усерднее чистить свои сапоги и молчать, надеясь, что лейтенант не заметит, как под его кокардой рождается план новой, еще более страшной расправы.
И Юдин выждал....
Юдин и Капустин просто выжидали, парализованные страхом перед дотошным лейтенантом. Они свернули все дела, перекрыли выдачу зерна и замерли, ожидая, когда младший лейтенант Уваров наконец совершит ошибку или его отзовут. Но жизнь распорядилась иначе. То, что произошло в июне сорок первого, не предвидел никто — война обрушилась на Узловую оглушительным, непоправимым горем, разом обесценив все старые ведомости и подозрения.
Для заговорщиков это стало внезапным избавлением. 25 июня 1941 года младшего лейтенанта НКВД по Томску Дмитрия Уварова, как ценного и идейного кадра, управление срочно отозвало в город, а оттуда — прямиком в заградотряды, в прифронтовую полосу за Москву. Он исчез так же внезапно, как и появился, унося в своем планшете недописанные протоколы и невысказанные обвинения. Грозное «око» НКВД закрылось, так и не успев разглядеть правду.
В Узловой остался один Яков. Без своего надзирателя, без тени за спиной, он выглядел растерянным, словно человек, у которого отобрали костыли.
Семён Савельевич, провожая эшелоны, чувствовал, как внутри него ослабевает стальная пружина, державшая его в напряжении весь год. Смерть Ильичёва теперь казалась чем-то бесконечно далеким, погребенным под грудой новых, куда более страшных смертей.
— Совпало, Арсений... — прошептал Семён, когда они встретились с Юдиным рано утром 26 июня. — Уехал наш «волчонок». Видно, бог всё-таки на нашей стороне.
— Не кощунствуйте Семен Савельич. Боюсь, что война нам доставит другие хлопоты.
— Авось пронесёт. Недолго это будет. — проговорил с надеждой Семён.
— Дай-то Бог. Но боюсь, настали самые страшные дни. Ты оказался прав.
Семён молчал и мотал головой, отрицая то, чего он ждал и боялся одновременно. В воздухе висело напряжение неизвестности, предчувствие грядущих испытаний. Каждый из них понимал, что мир, каким они его знали, меняется, и эти перемены не сулят ничего хорошего.
Юдин вышел из бревенчатого здания управления и посмотрел на запад, где над путями поднимался дым уходящих паровозов. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине глаз читалось понимание: война дала им передышку, но она же подняла ставки до предела. Теперь им предстояло хозяйничать здесь уже с Яковом в мире, где хлеб стал дороже жизни, а дух Лементьева — единственным законом, который позволял не сойти с ума от голода и страха.
Они не знали, что будет завтра, но одно было ясно: «пламенный» лейтенант больше не стоял у них за спиной. В Касатоновке снова остались только свои.
В первый же день войны после страшного сообщения по спец связи в Узловой собралось основное руководство. Буквально через полчаса секретарь райкома Гордеев созвал по громкоговорителю всех жителей в клуб в Касатоновку. На сцену поднялся секретарь и сел за стол. На столе лежала папка с распоряжениями из Новосибирска и Томска, которые только что привезли спецсвязью.
Первый ряд заняли Юдин, Костомаров, Докучаев, Сибирцев, Яков Гусь, лейтенант Уваров, Капустин, завфермой Плошкина, зав током Анна Гусь, зоотехник Клюев и военком Михеев. Зал был полон собравшимися жителями села Касатоновка. Гордеев выпил воды из графина и встав, зычно прокричал:
— Дорогие товарищи!
Он не рассчитал громкость голоса от волнения — в зале, который мгновенно замер, его крик прозвучал как разорвавшийся снаряд, заставив многих вздрогнуть.
Гордеев откашлялся, сжимая края стола так, что побелели костяшки пальцев. Глядя поверх голов, в самую глубь притихшего зала, он продолжил:
— Товарищи! Мирная жизнь кончилась. Враг вероломно напал на нашу Родину. Новосибирск и Томск передают: положение серьезное. Это не маневры и не короткая стычка. Это война на уничтожение!
Он перевел взгляд на первый ряд, где замерли Юдин, Костомаров и Капустин.
— Директива из области простая: всё для фронта, всё для победы! С этого дня Касатоновка и Узловая — это наш внутренний фронт. Кто будет болтать лишнее, сеять панику или прятать зерно — ответит по законам военного времени.
В зале стояла такая тишина, что было слышно, как на улице бьется о стекло тяжелый майский шмель.
— Мобилизация начинается немедленно. Списки первой очереди готовы. Мужчины, кто в списках — завтра к восьми утра на станцию. Никаких проводов с гармошками и пьянками! — Гордеев снова прикрикнул, заглушая начавшийся было в конце зала женский плач. — Костомаров, составы подать вовремя. Юдин, Докучаев — за каждую горсть зерна и за каждую голову скота отвечаете головой.
Гордеев обвел зал тяжелым взглядом и закончил тише, но так, что каждое слово впивалось в уши:
— Помните: за спиной у нас никого нет. Только мы и эта земля. И если мы её не удержим здесь, в тылу, то там, на западе, удерживать будет нечего. Всем разойтись и готовиться!
Гордеев сел, тяжело дыша. Он еще не знал, что эта речь станет началом конца их таежного благополучия, а Яков Гусь, сидевший в первом ряду, уже прикидывал, как под этот шум «военного времени» окончательно закрепить в Касатоновке дух Лементьева. Он недолюбливал Семёна, но отсутствие за плечами нордического воина внутренних дел говорило ему: теперь наступал час, когда можно было не оглядываться. Пока мир рушился на западе, здесь, в глуши, Яков собирался стать единственным законом, которого так долго ждал этот край.
— Победа будет за нами! Враг не пройдет! — Гордеев буквально выдохнул эти слова в наэлектризованный воздух клуба.
В зале на мгновение повисла такая тишина, что Семёну показалось, будто он слышит собственное сердцебиение. А потом тишину прорвало. С задних рядов раздался первый, надрывный бабий вскрик, который тут же перерос в глухой, тяжелый ропот мужиков.
Первый ряд сидел неподвижно, словно каменные изваяния. Юдин даже не шелохнулся, только очки его блеснули в свете керасинок. Капустин чувствовал, как китель стал тесен в плечах: он знал, что за этими словами Гордеева стоят не просто лозунги, а списки, которые они с Яковом будут исполнять завтра на рассвете.
Герасим, сидевший где-то в середине зала, смотрел на широкую спину отца. Он видел, как тот вздрогнул при слове «Победа». Для отца это слово означало возможность удержать всё как есть, спрятать концы в воду под шум канонады. А для Герасима оно отозвалось странной, тягучей болью — он понимал, что его жизнь в кабине трактора «ЧТЗ» теперь превращается в бесконечное ожидание чего-то более страшного, чем просто работа.
Гордеев тяжело опустился на стул, вытирая пот со лба. Папка с распоряжениями из Новосибирска так и осталась лежать на столе — раскрытая, как пасть зверя, готового проглотить тишину касатоновских боров.
— Всё, — глухо бросил секретарь, не глядя в зал. — Разойтись по домам. Завтра в пять утра — общее построение у правления.
Люди потянулись к выходу, стараясь не смотреть друг другу в глаза. В этот вечер в Касатоновке никто не пел песен. Слышно было только, как на станции Узловая маневровый паровоз Костомарова короткими, тревожными гудками созывал свою стальную паству, готовя эшелоны к броску на запад.
Виктор Игнатьев, старший брат Инны, родился в 1895 году, в Новониколаевске, в столбовой дворянской семье. Виктор закончил кадетский корпус, затем военное училище, и в Первую мировую уже командовал ротой.
В Гражданскую он воевал у Колчака в чине штабс-капитана. До 1925 года он еще пытался затеряться в сибирских лесах, жил по заимкам, но когда гайки НЭПа начали закручиваться, Виктор сумел уйти за кордон. Пять лет он провел в Австрии, пока в 1930 году, не вернулся в Союз по программе «возвращенчества». Его офицерский опыт пригодился — к июню 1941 года он уже был капитаном РККА, командовал батальоном.
Осенью сорок первого его часть накрыло в «котле» под Киевом. Разрозненные группы солдат гибли в болотах, и под Чернобылем остатки батальона были окончательно раздавлены. В живых осталось едва ли десять человек; их, вместе с ним, командиром, и взяли в плен. Виктор оказался среди сотен других пленных, согнанных в огромный, продуваемый всеми ветрами барак. Сюда, в этот временный отстойник, немцы стаскивали всех захваченных в частях Восточной Украины, превращая барак в гудящую от голода и стонов человеческую ловушку. Людей набили внутрь так плотно, что можно было только стоять или сидеть на корточках, прижавшись друг к другу в попытке согреться. В этой зловонной полутьме они провели трое суток без еды и воды. Голод и жажда выпивали последние силы, превращая вчерашних солдат в тени с лихорадочным блеском в глазах.
На четвертое утро тяжелые двери с грохотом распахнулись. Охрипшие конвоиры, подкрепляя команды ударами прикладов, выгнали всех на улицу для общего построения. Пленные выходили на вытоптанное, раскисшее от бесконечных дождей поле, с трудом переставляя ноги по вязкой жиже.
Вскоре к полю подкатил штабной автомобиль. Из него вышел полковник — холеный, подтянутый, в безупречно чистом мундире. Он брезгливо оглядел строй изможденных людей, поправил перчатки и, не дожидаясь переводчика, выкрикнул сам, коверкая слова, но чеканя каждый слог:
— Кто катоф слушит великая Германия? Шак фпирод!
Виктор Игнатьев смотрел в раскисшую жижу под ногами. За те одиннадцать лет, что прошли с его возвращения из Австрии в тридцатом году, он так и не стал в этой стране своим. Он не вжился в новую Россию, оставаясь для всех вечным чужаком с капитанскими погонами. Сейчас, после трех суток в бараке, на грани жизни и смерти, он просто выбрал свой путь.
Он шагнул вперед. Четко, по-военному выпрямив спину.
— Я.— ответил он на чистом немецком.
В этот момент из задних рядов, где в грязи стояли пленные, донеслось всего одно слово. Короткое и хлесткое, как удар хлыста по лицу:
— Сволочь!
Это выкрикнул Поликарп Устюжанин. Виктор на мгновение замер, но даже не повел плечом. Он не обернулся и не стал искать глазами кричавшего. Всё, что связывало его с прежней жизнью, было отрезано этим выкриком.
Виктор поправил грязный воротник гимнастерки и пошел вслед за полковником к машине. Он уходил в свою новую долю, а за спиной остался стоять Поликарп и это слово, ставшее теперь его единственным именем....