Я промысловик. Лес для меня не храм и не сказка, а цех. Мой инструмент — капканы и карабин, мой продукт — мех. Я знаю свой участок как собственную квартиру, уважаю зверя и никогда не беру лишнего. В деревенские байки про Хозяина леса не верю, но неписаные правила соблюдаю строго: не гадить, лишнего не шуметь, огня без нужды не разводить. Это не мистика, это техника безопасности.
Тот ноябрь выдался стылым, снег лег рано и плотно. Я обходил дальний путик — цепочку ловушек. Пятнадцать километров тяжелой ходьбы по пересеченной местности, проверка капканов, смена приманки. Тяжелая рутина.
На двадцатом километре, у старой горелой сосны, стоял рамочный капкан «пятерка». Я ставил его на росомаху — хитрого и сильного зверя, который повадился разорять мои припасы.
Подойдя к месту, я увидел, что капкан сработал. Снег вокруг был взрыт, ветки кустарника поломаны. Но в стальных дугах билась не росомаха.
Я до сих пор не знаю, как точно описать то, что я увидел. Это не было похоже ни на одного известного мне зверя. Это вообще мало походило на животное в привычном понимании.
В капкане был зажат клубок переплетенных корней, покрытых жесткой, бурой шерстью, больше напоминающей старый мох. У него не было четких конечностей, только эти узловатые, гибкие отростки. И лицо. Если это можно назвать лицом. Срез дерева, на котором наросты коры и древесные грибы образовывали подобие грубых, застывших черт. Два глубоких дупла вместо глаз, в которых не было зрачков, только темная, влажная гниль.
Оно не рычало и не скулило. Оно издавало звук, похожий на натужный скрип двух сухих стволов на сильном ветру.
Я стоял и смотрел на это, чувствуя, как мой рациональный ум буксует. Это не должно было существовать. Биология не знает таких форм.
Существо дернулось, и зубчатая сталь капкана со скрежетом впилась глубже в его «плоть», из которой сочилась не кровь, а густая, пахнущая хвоей янтарная смола.
Во мне боролись два чувства: профессиональный интерес охотника и первобытное, иррациональное желание уничтожить эту аномалию прямо сейчас. Но я не стал стрелять. Я не знаю почему. Может быть, потому что оно не проявляло агрессии, а выглядело беспомощным. Оно просто попалось.
Я подошел ближе, наступил на пружины и с усилием разжал дуги.
Существо вывалилось на снег. Оно не побежало. Оно медленно, словно перекатываясь, начало погружаться в сугроб, буквально уходя в землю, как вода уходит в песок. Перед тем как исчезнуть окончательно, оно на секунду повернуло ко мне свое деревянное «лицо».
Я не услышал слов в голове. Я не почувствовал явной угрозы. Я почувствовал пустоту. Словно внутри меня, где-то в районе солнечного сплетения, вдруг открылся ледяной, бездонный вакуум.
Я постоял еще минуту, закурил, успокаивая нервы, и двинулся к зимовью. Надо было заканчивать маршрут, пока не стемнело.
Странность по-настоящему проявилась через час, когда я добрался до избушки. Я был голоден — нормальное состояние после дня ходьбы по морозу с тяжелым рюкзаком. Я споро затопил печь, разогрел большой котелок густой, наваристой похлебки с тушенкой.
Я съел первую полную миску. Голод не утих ни на йоту. Мой желудок был физически полон, я чувствовал тяжесть, но мозг продолжал панически сигналить: «Ты пуст. Ешь. Немедленно».
Я съел вторую миску. Третью. Я выскреб котелок до дна, собирая остатки хлебом. Физически я был набит под завязку. Мой живот раздулся, стало тяжело дышать, давила диафрагма. Но чувство голода только усиливалось. Оно превращалось в дикую панику, в животный страх смерти от истощения прямо сейчас.
Это был не аппетит. Это был тотальный сбой системы. Мой организм перестал понимать, что он получил топливо. Датчики уровня были сломаны, стрелка лежала на нуле, несмотря на полный бак.
Я начал есть все, что было в моих запасах. Сухари, куски соленого сала, сгущенку прямо из банки. Я жевал механически, глотал, давясь, чувствуя, как пищевод забивается, как стенки желудка растягиваются до критического предела. Мне было больно от переедания, меня мутило, но я не мог остановиться. Голод гнал меня вперед, как кнут.
Когда закончилась нормальная еда, готовая к употреблению, мой взгляд стал искать то, что едой не являлось.
В углу лежала стопка березовых дров для растопки. Я поймал себя на том, что сдираю с поленьев бересту и начинаю ее жевать. Вкус был горький, дегтярный, вяжущий, но мне было все равно. Мозг требовал заполнить эту зияющую пустоту хоть чем-нибудь, любой материей.
Я выскочил из избы на мороз. Мне казалось, что холод поможет, отрезвит, собьет эту безумную программу.
Я упал на колени в снег. Запах сырой, промерзшей земли под снегом ударил в ноздри. Этот запах внезапно показался мне самым желанным и вкусным на свете. Я начал лихорадочно разрывать снег руками, добираясь до грунта. Я хватал горстями черную, мерзлую землю вперемешку с прелой хвоей и мелкими корнями и запихивал ее в рот.
Я глотал этот холодный, грязный абразив, чувствуя, как песок скрипит на зубах, как острые корешки царапают горло. Я понимал, что убиваю себя. Мой человеческий желудок не способен это переварить. Я просто набиваю себя землей, как мешок, и скоро этот мешок не выдержит и порвется.
Но инстинкт был сильнее разума. «Ешь. Заполняй. Иначе смерть».
Меня спасла многолетняя профессиональная привычка анализировать ситуацию даже в критический момент. Сквозь пелену безумия пробилась мысль: это ловушка. Та самая, в которую я поймал то существо. Только теперь капкан был внутри меня, в моей голове. И чем больше я дергаюсь (ем), тем глубже впиваются его зубы.
Я должен остановиться. Любой ценой. Прямо сейчас.
Я с невероятным усилием воли заставил себя разжать челюсти и выплюнуть ком земли. Встал на четвереньки, кашляя и отплевываясь черной грязью. Живот болел невыносимо, кожа на нем была натянута, как на готовом лопнуть барабане.
Я вполз обратно в зимовье. Закрыл дверь на тяжелый засов. Я знал, что если останусь на улице, то снова начну жрать землю, пока не умру.
Мне нужно было перетерпеть. Перезагрузить систему.
Я нашел моток крепкой веревки. Сел на нары и намертво привязал свою левую руку к толстой жерди каркаса. Чтобы не было соблазна схватить что-то еще и отправить в рот в момент помутнения рассудка. Я лег, свернувшись калачиком, баюкая свой огромный, каменный живот, полный еды, коры и грязи.
Эта ночь была самой длинной и страшной в моей жизни. Голод терзал меня, как стая волков, грызущая изнутри. Я потел ледяным потом, бредил наяву, мне снились столы, ломящиеся от жирной еды. Взбунтовавшийся мозг подкидывал дикие идеи: разгрызть кожаный ремень, начать жевать собственные пальцы, лишь бы что-то жевать.
Я держался за одну единственную мысль: я не сдохну здесь как безумное животное, нажравшееся земли. Я человек. Я сильнее инстинкта. Я контролирую себя.
К утру острая боль стала тупой, ноющей тяжестью. А потом, когда в маленькое оконце пробился серый, мутный рассвет, я вдруг понял, что тот, потусторонний голод отступил.
Он не исчез совсем, но стал обычным, человеческим. Я просто хотел есть, потому что мой организм был истощен борьбой.
Я развязал затекшую руку. Осторожно, маленькими глотками попил теплой воды из чайника. Желудок отозвался протестующим болезненным спазмом, но принял воду.
Я просидел в зимовье еще двое суток, не выходя наружу, питаясь только жидким пустым бульоном, давая организму прийти в себя и избавиться от той дряни, что я в него затолкал в припадке безумия.
Я не знаю, что это было. Дар или проклятие того существа, которое я пожалел. Может быть, оно просто показало мне, что такое настоящий, бесконечный голод тайги, который нельзя утолить ничем.
Оклемавшись, я свернул лагерь и ушел в поселок. В тот сезон я в лес больше не возвращался. Я по-прежнему охочусь, это моя жизнь, но теперь я точно знаю меру. Я ем ровно столько, сколько нужно, чтобы жить, и никогда не беру у леса больше, чем мне необходимо. Потому что я на своей шкуре узнал, каково это — быть бездонной ямой.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#тайга #охота #выживание #страшныеистории