Свекровь позвонила в семь утра. Я ещё не успела открыть глаза, а телефон уже трещал её голосом:
— Наденька, ты где? Дети уже проснулись, а ягоды нет!
Я зажмурилась сильнее и попыталась сообразить, о чём речь. Какие ягоды? Мы с Мишей и детьми гостили у его родителей на даче всего три дня, и я была уверена, что вчера вечером всё закончилось мирно: шашлыки, костёр, дети уснули счастливые.
— Галина Петровна, доброе утро. Какие ягоды?
— Как какие? Клубника! Я вчера специально собрала, чтобы ты сегодня с утра варенье сварила. Тридцать литров было!
Я села на кровати. Тридцать литров? У меня в голове пронеслось: это же три огромных ведра. Кто вообще собирает столько клубники за раз?
— Галина Петровна, может, вы ошиблись? Тридцать литров — это очень много.
— Не ошиблась! — голос свекрови стал выше. — Три десятилитровых ведра стояли в летней кухне. А сегодня утром я пришла — пусто! Только следы от ягод на полу.
Я посмотрела на Мишу. Он спал, раскинув руки, и даже не шевельнулся от моего разговора. Дети тоже спали в соседней комнате — я сама заглядывала к ним полчаса назад.
— Может, кто-то из соседей зашёл? — осторожно предположила я.
— Соседи! — фыркнула свекровь. — Да у нас тут ворота на замке! Нет, это твои дети ночью встали и всё съели. Я же видела, как они вчера на клубнику смотрели!
Я почувствовала, как внутри что-то сжимается. Мои дети. Четырёхлетний Лёва и шестилетняя Соня. Которые, по мнению Галины Петровны, способны за ночь уничтожить тридцать литров ягод.
— Галина Петровна, вы серьёзно? Дети спали всю ночь, я сама их укладывала. Они физически не могли съесть столько.
— А кто тогда? Мыши? — в её голосе прозвучало что-то колкое. — Надя, я понимаю, ты их защищаешь, но факт остаётся фактом. Ягоды исчезли, а следы ведут к дому.
Я встала и подошла к окну. За стеклом виднелась летняя кухня — небольшая деревянная пристройка метрах в пятнадцати от дома. Дверь была приоткрyta, Галина Петровна стояла на пороге, скрестив руки на груди.
— Я сейчас подойду, — сказала я и положила трубку.
Миша наконец открыл глаза:
— Что случилось?
— Твоя мама считает, что наши дети ночью съели тридцать литров клубники.
Он моргнул, потом усмехнулся:
— Ну, Лёва любит ягоды...
— Миша, тридцать литров! Это же три ведра! Ребёнок просто лопнет от такого количества!
Он пожал плечами и перевернулся на другой бок:
— Мам иногда преувеличивает. Может, там было литров пять, не больше.
Я стояла и смотрела на его спину. Вот так всегда. Его мама что-то придумывает, обвиняет, а он — «мам преувеличивает». Никогда не встанет на мою сторону, не скажет ей, что она не права.
Я оделась и вышла на улицу. Утро было свежее, пахло мокрой травой и дымом от соседского мангала. Галина Петровна ждала меня у летней кухни, и по её лицу я поняла: разговор будет долгим.
— Ну что, пошли посмотрим на место преступления, — сказала она, и в её голосе не было ни капли шутки.
Я шагнула внутрь и замерла.
На полу летней кухни и правда были следы — тёмные пятна от раздавленных ягод, тянущиеся от того места, где стояли вёдра, к выходу. Но не к дому. К калитке, ведущей на огород.
— Видишь? — Галина Петровна ткнула пальцем в пол. — Вот они, следы. А ты говоришь, дети не могли.
Я присела на корточки. Следы были странные — слишком крупные для детских ног. И располагались они как-то неправильно, будто кто-то тащил что-то тяжёлое, а не просто ходил.
— Галина Петровна, это же не следы ног. Посмотрите — здесь как будто что-то волокли.
Она нахмурилась, но не стала вглядываться.
— Волокли, не волокли — ягод нет. Я их вчера до десяти вечера собирала! Спина болит до сих пор. А сегодня — пусто.
Я встала и огляделась. В углу стояли пустые вёдра — действительно три штуки, большие, оцинкованные. На дне одного из них виднелись остатки ягод и листья.
— А может, вы не досмотрели вчера? — осторожно спросила я. — Может, вы собрали меньше, чем думали?
Лицо свекрови стало каменным.
— Надя, я всю жизнь на даче живу. Я знаю, сколько вёдер собрала. Три по десять литров. Тридцать литров клубники. А теперь их нет.
В её голосе появилась такая уверенность, что я почувствовала, как сомнения начинают закрадываться и ко мне. Что, если она действительно собрала столько? Хотя нет, это же абсурд. Тридцать литров. Дети не могли. Физически не могли.
— Давайте спросим у Левы и Сони, — предложила я. — Если они что-то знают, скажут.
— Конечно, скажут, — фыркнула Галина Петровна. — Особенно после того, как ты их научишь, что отвечать.
Я сжала кулаки. Вот это я не могла пропустить мимо ушей.
— Извините, что вы имеете в виду?
— Ничего особенного. Просто дети всегда защищают родителей. Ты им скажешь, что надо сказать, и они скажут.
— Я не собираюсь им ничего говорить. Я просто спрошу, видели ли они что-нибудь.
Мы вернулись в дом. Миша уже сидел на кухне с кружкой кофе, листал телефон. Дети ещё спали — я слышала их ровное дыхание из соседней комнаты.
— Ну что, нашли ягоды? — спросил он, не поднимая глаз.
— Нет, — ответила я. — Твоя мама считает, что их украли дети.
Он наконец посмотрел на меня, потом на мать.
— Мам, ну серьёзно? Лёве четыре года. Он даже ведро поднять не сможет.
— А Соня? — парировала Галина Петровна. — Ей шесть. Она уже большая девочка.
— Мама, — Миша поставил кружку на стол, — давай без этого. Дети не брали твои ягоды.
Я почувствовала что-то похожее на облегчение. Неужели он действительно встал на мою сторону?
— Тогда кто? — голос свекрови стал тише, но от этого не менее настойчивым. — Миша, я не просто так говорю. Ягоды были. Я их собирала. А теперь их нет.
Он потёр лицо руками.
— Может, соседские коты утащили? Или собака забежала?
— Коты? Тридцать литров клубники? — Галина Петровна села напротив сына. — Миша, ты хоть сам слышишь, что говоришь?
Я стояла у плиты и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел. Вот оно. Сейчас начнётся. Сейчас он сдастся, скажет что-то вроде «ну мам, может, они правда немного попробовали», и всё — я снова буду виноватой. Виноватой в том, что не уследила. Что плохо воспитываю. Что дети у меня избалованные.
— Мам, — Миша посмотрел на неё, — может, ты просто ошиблась? Может, там было не тридцать литров, а меньше?
Галина Петровна встала так резко, что стул скрипнул.
— Я не ошибалась. И я не старая дура, которая не помнит, что делала вчера вечером.
— Я не это имел в виду...
— Имел. Вы все имеете в виду именно это. Что я выдумываю. Что мне мерещится. А я просто хочу понять, куда делись мои ягоды, на которые я убила целый вечер!
В комнате стало тихо. Так тихо, что я услышала, как на огороде залаяла соседская собака.
— Галина Петровна, — сказала я как можно спокойнее, — давайте вместе во всём разберёмся. Может, кто-то чужой зашёл? Калитка же не на замке была?
Она посмотрела на меня так, будто я предложила что-то совершенно безумное.
— Чужой? Надя, мы тут двадцать лет живём. Все друг друга знают. Кто полезет за чужими ягодами?
— Ну, всякое бывает...
— Не бывает. — Она взяла со стола телефон. — Я сейчас Зинаиде позвоню. Она вчера мимо проходила, может, что-то видела.
Галина Петровна вышла на веранду, и я услышала, как она набирает номер. Миша допил кофе и посмотрел на меня.
— Не бери в голову. Она успокоится.
— Миша, она обвиняет наших детей в воровстве.
— Она не обвиняет. Она просто расстроена.
— Это одно и то же.
Он пожал плечами и снова уткнулся в телефон. А я стояла и думала: почему я всегда одна? Почему, когда дело касается его матери, он превращается в стену — глухую, равнодушную, непробиваемую?
Из комнаты послышалось сопение, потом шлёпанье маленьких ног по полу. Лёва вышел, растирая глаза кулачками.
— Мама, пить, — пробурчал он и потянулся ко мне.
Я налила ему воды, и в этот момент на веранде что-то громко упало.
Я обернулась к веранде. Грохот был такой, будто кто-то уронил целое ведро. Галина Петровна стояла, прижав телефон к уху, и смотрела вниз — на рассыпавшиеся по полу банки с вареньем.
— Зина, перезвоню, — быстро сказала она и бросила трубку на стол.
Миша вскочил, я подхватила Лёву на руки — он испуганно уткнулся мне в плечо.
— Мам, ты в порядке?
— Да, да. Просто зацепила полку локтем.
Три банки. Одна разбилась, малиновое варенье растеклось по деревянному полу, смешавшись с осколками стекла. Две другие покатились к порогу, одна застряла у косяка.
— Стойте там, — Галина Петровна подняла руку, — тут стекло.
Она присела, начала собирать крупные осколки в ладонь. Движения резкие, нервные. Я поставила Лёву на пол на кухне.
— Оставайся здесь, — сказала я ему. — Не ходи туда.
— Мама, а что там?
— Ничего. Просто бабушка уронила банку.
Миша принёс веник и совок, молча начал подметать. Галина Петровна выпрямилась, посмотрела на свои липкие от варенья пальцы.
— Последние банки были, — пробормотала она. — С прошлого года.
Никто ничего не ответил. Она прошла мимо нас к раковине, открыла воду. Я видела, как дрожат её плечи под лёгкой кофтой.
— Галина Петровна, — начала я, но она не обернулась.
— Зинаида говорит, что вчера вечером никого не видела, — произнесла она, глядя на струю воды. — Но она рано спать легла. В девять уже.
Миша высыпал осколки в мусорное ведро, вытер пол тряпкой. Запах малины стоял приторный, почти удушающий.
— Мам, может, хватит? — он выпрямился, положил руку ей на плечо. — Ну, пропали ягоды. Купим новые.
Она обернулась так быстро, что он отступил на шаг.
— Купим? Миша, ты понимаешь, о чём говоришь? Я их собирала. Сама. Каждую ягодку. Мыла, перебирала. Ты думаешь, это просто так — тридцать литров собрать?
— Я не это имел в виду...
— Имел. Вы все думаете, что если купить, то всё равно. Но это не так.
Она вытерла руки о полотенце, швырнула его на стол и вышла во двор. Дверь хлопнула так, что задребезжало стекло в окне.
Миша посмотрел мне в глаза, и я увидела там что-то похожее на беспомощность.
— Надя, я правда не знаю, что делать.
— Поговори с ней. Нормально поговори.
— О чём? Она уже решила, что виноваты дети.
— Тогда скажи ей, что это не так. Прямо. Без этих «может быть» и «наверное».
Он провёл рукой по волосам.
— Она моя мать.
— И что? Это даёт ей право обвинять наших детей?
— Она не обвиняет...
— Обвиняет, Миша. Ты просто не хочешь это видеть.
Из комнаты вышла Соня, заспанная, с растрёпанными волосами.
— Мама, а почему бабушка кричала?
Я присела рядом с ней, обняла за плечи.
— Бабушка просто расстроилась. Ничего страшного.
— Из-за чего?
— Взрослые дела, солнышко. Иди умываться, я сейчас завтрак сделаю.
Соня послушно потопала в ванную. Лёва уже сидел на полу с машинкой, катал её по линолеуму и что-то бормотал себе под нос.
Миша стоял у окна, смотрел во двор. Я подошла, встала рядом. Галина Петровна ходила по грядкам, наклонялась, что-то рассматривала. Потом выпрямилась, прижала ладони к вискам.
— Ей плохо, — тихо сказал Миша. — Ты же видишь.
— Вижу. Но это не значит, что она права.
— Я не говорю, что она права. Просто... она старается. Для нас. Всегда старалась.
Я сглотнула. Вот оно. Вечное «она старалась». Как будто это отменяет всё остальное. Как будто из-за этого можно закрыть глаза на то, что она сейчас делает.
— Миша, она считает, что наши дети — воры.
— Не говори так.
— Но это правда.
Он отошёл от окна, налил себе ещё кофе. Руки дрожали, и несколько капель упали на стол.
— Надя, дай ей время. Она успокоится.
— А если не успокоится? Если она так и будет смотреть на Соню и Лёву, как на... как на чужих?
— Не будет.
— Откуда ты знаешь?
Он не ответил. Допил кофе, поставил кружку в раковину и вышел на веранду. Я осталась одна на кухне, слушала, как Соня плещется в ванной, как Лёва гудит, изображая мотор.
Нормальное утро. Обычное. Если бы не это проклятое варенье на полу, запах которого никак не выветривался, и не тяжесть в груди, которая не давала вдохнуть полной грудью.
Я достала сковороду, разбила яйца. Масло зашипело, по кухне поплыл запах жареного. Соня вернулась, села за стол, взяла куклу и начала что-то ей нашёптывать.
— Мам, а бабушка на нас сердится?
Я обернулась.
— Почему ты так решила?
— Не знаю. Просто... она странно смотрела вчера. Когда мы ягоды ели.
Внутри что-то оборвалось.
— Какие ягоды?
Соня подняла на меня глаза — большие, карие, как у Миши.
— Ну, те, что в мисочке стояли. На столе. Бабушка сказала, можно взять.
Я замерла с лопаткой в руке. Яйца шипели на сковороде, но я их не слышала.
— Какая мисочка?
Соня пожала плечами.
— Ну, там стояла. С земляникой. Бабушка сказала, что можно взять горсточку, пока она варенье варит.
Лёва поднял голову от машинки.
— Мне бабушка тоже дала. Я две горсти съел. Вкусная была.
Я выключила конфорку. Села на стул напротив дочери.
— Соня. Когда это было?
— Вчера. Когда ты с папой в магазин ездили. Мы с Лёвой мультики смотрели, а бабушка позвала на кухню и сказала: «Вот, детки, попробуйте свеженькую». Мы немножко взяли и ушли.
Горло сдавило так, что стало трудно дышать. Я встала, прошла на веранду. Миша сидел на скамейке, смотрел в телефон.
— Миша.
Он поднял глаза.
— Соня сказала, что твоя мать сама дала им ягоды. Вчера. Когда нас не было дома.
Он нахмурился.
— Что?
— Позвала их на кухню и сказала: попробуйте.
Миша медленно встал. Лицо стало жёстким.
— Ты уверена?
— Иди спроси сам.
Он прошёл мимо меня на кухню. Я осталась на веранде, прислонилась к косяку. Слышала, как он тихо разговаривает с Соней, как она что-то отвечает звонким голосом. Потом тишина.
Миша вышел. Лицо было бледным.
— Она говорит правду.
— Я знаю.
Он провёл ладонями по лицу.
— Значит, мама... сама дала им ягоды. А потом...
— Потом обвинила их в том, что они съели тридцать литров.
Миша сел на скамейку, опустил голову. Я видела, как напряглись плечи под футболкой.
— Я не понимаю. Зачем?
— Не знаю. Может, забыла. Может, перепутала.
— Надя, нельзя забыть, что ты сама дала детям ягоды, а через несколько часов обвинить их в краже.
Я села рядом, взяла его за руку.
— Миша, я не хочу думать плохо о твоей матери. Правда не хочу. Но мне страшно.
— Чего ты боишься?
— Что она это сделала специально.
Он выдернул руку.
— Надя, хватит.
— Послушай меня. Просто послушай. Она дала им ягоды, чтобы потом сказать, что они съели всё. Чтобы показать, какие они жадные, невоспитанные. Чтобы ты увидел, что я плохая мать.
— Бред.
— Тогда объясни мне, как ещё это могло произойти.
Он молчал. За окном кричали петухи, где-то лаяла собака. Обычные деревенские звуки, которые раньше казались такими спокойными.
— Я поговорю с ней, — наконец сказал Миша.
— И что ты скажешь?
— Спрошу, почему она соврала.
— А если она скажет, что не помнит? Или что дети врут?
Он встал, пошёл к двери.
— Тогда я не знаю.
Я осталась одна. Села на скамейку, обхватила колени руками. Внутри всё дрожало — от злости, от обиды, от страха. Я представила, как Галина Петровна зовёт детей, улыбается, протягивает мисочку с ягодами. «Попробуйте, детки». А потом стоит на кухне и кричит, что они съели тридцать литров.
Зачем?
Я услышала голоса из дома. Миша говорил тихо, но настойчиво. Галина Петровна отвечала громче, резче. Разобрать слова не могла, но интонации хватало.
Через несколько минут дверь распахнулась. Галина Петровна вышла на веранду, лицо красное, глаза блестят.
— Ты настроила его против меня.
Я встала.
— Я ничего не настраивала. Я просто спросила у дочери, откуда у них ягоды.
— И она соврала. Дети всегда врут, когда их прижмут к стенке.
— Соня не врёт.
— Все врут! — голос сорвался на крик. — Ты думаешь, я не вижу? Ты хочешь, чтобы Миша от меня отвернулся. Чтобы я осталась одна.
Миша вышел следом, встал между нами.
— Мама, хватит.
— Не смей мне указывать! Я тебя родила, вырастила одна, без отца. А теперь ты...
— Мама. Ты дала детям ягоды или нет?
Она замолчала. Смотрела на него, и я видела, как что-то меняется в её лице. Гнев исчез, появилось что-то другое — растерянность, страх.
— Я... не помню.
— Как это не помнишь?
— Не помню, Миша. Может, дала. Может, они сами взяли. Я же не записываю каждый свой шаг.
Голос дрожал. Она отвернулась, прижала руку ко рту.
— Я просто хотела сделать варенье. Для вас. Чтобы зимой было. А теперь все думают, что я какая-то... злая.
Миша шагнул к ней, но она подняла руку.
— Не надо. Я пойду соберу вещи.
— Мама, куда ты пойдёшь?
— Домой. Я здесь лишняя.
Она ушла в дом. Миша стоял, не двигаясь. Я подошла, коснулась его плеча.
— Что будем делать?
Он не ответил. Просто смотрел на закрытую дверь, и я не знала, о чём он думает.
Галина Петровна закрылась в комнате. Я слышала, как скрипит половица, как открывается и закрывается шкаф. Миша стоял на веранде, смотрел в сад. Я подошла, обняла его сзади, прижалась лбом к спине.
— Не надо её отпускать, — тихо сказала я.
Он обернулся.
— Ты серьёзно?
— Да. Я не хочу, чтобы она уезжала вот так. Чтобы между нами осталось это.
Миша потёр переносицу.
— Надя, после всего...
— Я знаю. Но она твоя мама. И что-то с ней происходит. Ты видел её лицо? Она правда не помнит.
Он замолчал. Потом кивнул.
— Пойду поговорю.
Я осталась на веранде. Села на скамейку, обхватила колени. Внутри всё ещё кипело, но злость уступила место чему-то другому. Жалости, наверное. Или страху.
Через окно видела, как Миша зашёл в комнату к матери. Они говорили долго, почти час. Я не подслушивала, просто сидела и смотрела на сад. Яблони качались на ветру, трава пожелтела от жары. Дети играли у калитки, строили что-то из палок и камней. Соня командовала, Петя послушно таскал всё, что она укажет.
Когда Миша вышел, лицо у него было усталым.
— Она останется. Но хочет извиниться перед детьми.
— Хорошо.
— И перед тобой.
Я кивнула. Не знала, хочу ли я слышать эти извинения, но понимала, что надо.
Галина Петровна вышла через несколько минут. Глаза красные, лицо осунулось. Она села напротив меня, сложила руки на коленях.
— Надя, я... не знаю, что на меня нашло.
Я молчала.
— Правда не знаю. Может, я дала им ягоды, может, нет. В голове всё смешалось. Я просто хотела сделать варенье, а потом увидела, что ягод почти не осталось, и подумала... — она запнулась. — Подумала, что дети съели. Не подумала даже, решила. Будто кто-то вложил мне эту мысль в голову.
— Галина Петровна, вы давно так забываете?
Она вздрогнула.
— Что ты имеешь в виду?
— Миша говорил, что вы недавно потеряли ключи. Забыли выключить газ. Это не первый раз?
Она отвернулась.
— Иногда бывает. Я думала, это от усталости. От жары. Но сегодня... — голос дрожал. — Сегодня я испугалась. Я правда не помню, как было на самом деле.
Миша присел рядом с ней, взял за руку.
— Мам, надо к врачу.
— Не надо никуда. Просто возраст.
— Тебе пятьдесят восемь. Это не возраст для таких провалов в памяти.
Она молчала. Потом кивнула, совсем чуть-чуть.
— Ладно. Поеду.
Я встала.
— Галина Петровна, я позову детей. Если хотите с ними поговорить.
Она кивнула снова, вытерла глаза ладонью.
Соня и Петя пришли настороженные. Встали рядом, держась за руки. Галина Петровна посмотрела на них, и я увидела, как что-то сломалось в её лице.
— Детки, я виновата. Я накричала на вас, а не должна была. Простите бабушку.
Соня молчала. Потом спросила:
— Бабушка, а вы правда не помните, что дали нам ягоды?
— Правда не помню, солнышко.
— А если забудете что-то ещё?
Галина Петровна вздохнула.
— Тогда вы мне напомните. Хорошо?
Соня кивнула. Подошла, обняла бабушку. Петя последовал за ней. Галина Петровна прижала их к себе, закрыла глаза.
Вечером мы сидели на веранде втроём. Дети спали. Галина Петровна заварила чай, достала печенье. Мы пили молча, слушали сверчков.
— Я записалась к неврологу на следующую неделю, — сказала она. — Миша поедет со мной.
— Это правильно, — ответила я.
Она посмотрела на меня.
— Надя, я знаю, что была несправедлива к тебе. Не только сегодня. Всегда. Мне казалось, что ты забрала у меня сына. Глупо, да?
— Не глупо. Просто больно.
— Да. Больно. — Она отпила чай. — Но я хочу попробовать. Быть другой. Лучше.
Я кивнула.
— Я тоже.
Мы допили чай в тишине. Миша взял меня за руку под столом, сжал. Я сжала в ответ.
Утром Галина Петровна собрала оставшиеся ягоды и сварила варенье. Соня помогала ей, стояла на стуле и мешала деревянной ложкой. Петя сидел рядом, рисовал что-то в блокноте.
Варенье получилось густым, тёмно-красным. Галина Петровна разлила его по банкам, закатала крышки.
— На зиму хватит, — сказала она. — И ещё останется.
Я смотрела на неё, на детей, на мужа, который мыл посуду у раковины. И думала, что ничего не закончилось. Просто началось что-то другое. Сложное, непонятное, но, может быть, более честное.