«Вообще-то я даже не посылал за тобой», — ответил ковбой. Однако маленький ребёнок лучше них знал, как распорядиться судьбой двух взрослых.
Нью-Мексико, территория США. Лето 1891 года
Солнце над Дастфилдом в тот день жгло немилосердно, словно испытывая на прочность каждого, кто осмеливался стоять под его лучами. Пыль висела в воздухе густой пеленой, въедаясь в кожу, одежду, в самое дыхание. Станция выглядела так, будто устала существовать: вывески облупились, доски скрипели под ногами, а запах пота и дешёвого виски, казалось, впитался в дерево навсегда.
Уэстон Тейт прибыл за час до поезда. Он не знал, зачем он здесь. Вернее, знал, но не мог в это поверить. В нагрудном кармане его пыльной рубашки лежало письмо, которое он перечитывал уже десятки раз — письмо от жены, написанное за три дня до её смерти, два года назад.
«Уэстон, когда ты будешь читать это, меня уже не будет. Не сердись на меня за то, что я сделала. Я не могу оставить тебя и Томми вот так. Ты замёрзнешь без меня, совсем оледенеешь. А наш мальчик заслуживает видеть отца, который умеет улыбаться. Поэтому я решила искать свою замену. Для вас. Через миссис Бейтс. Она согласилась помочь, и через полтора года после моей смерти начнёт искать подходящую женщину через брачное агентство. Твою новую жену, вторую маму для нашего Томми. Когда всё будет готово, миссис Бейтс и мистер Паркер всё тебе откроют. Пожалуйста, дай шанс женщине, которая приедет. Не прогоняй её сразу. Ради меня. Ради нас. Прости меня. Твоя Элиза».
К письму прилагалась копия объявления, отправленного в брачное агентство Чикаго, и несколько писем, которыми обменивалась миссис Бейтс, его пожилая и очень деятельная соседка, с этой женщиной — Ребеккой Холлис. Уэстон в порыве гнева чуть не сжёг их. Два года он ни о чём не подозревал и даже представить себе не мог, что его Элиза посмеет вот так распоряжаться его жизнью даже после своей смерти. Само письмо жены передал Уэстону мистер Паркер, местный священник, который не преминул сообщить, что последняя добрая воля умирающих свята и что его жена хотела бы видеть счастливыми его и их сына.
И вот девушку нашли, и она была готова приехать. Уже приезжала. И Уэстон стоял на этой проклятой станции, чувствуя себя последним идиотом. Он не хотел новой жены. Он вообще ничего не хотел. Но он обещал Элизе выполнить её просьбу, о которой сообщит ему мистер Паркер, когда он, Уэстон, будет готов. А обещания, данные умирающим, нарушать нельзя.
Поезд заскрипел тормозами, выплёвывая клубы пара. Пассажиры выходили неохотно — железнодорожники, торговцы, усталый старатель. Все мужчины. Уэстон уже начал надеяться, что она не приехала, что передумала, что всё разрешится само собой.
И тут дверь последнего вагона открылась.
Женщина ступила на платформу одна. Её платье, некогда нежно-васильковое, от долгой дороги и паровозного дыма стало серым. Подол обтрепался, перчатки запачкались, тонкие ботинки истёрлись в пыли. И всё же она держалась прямо, с высоко поднятым подбородком. В одной руке она сжимала выцветшую вуаль, в другой — небольшой саквояж.
Едва её нога коснулась платформы, в воздухе что-то изменилось. Голоса стихли. Головы повернулись. Чьи-то взгляды задерживались слишком долго. Двое мужчин у товарных ящиков медленно оглядели её с ног до головы. Один грубо хохотнул и толкнул другого бутылкой.
Единственные женщины поблизости стояли, прислонившись к веранде салуна. Тугие корсеты, накрашенные лица, усталые глаза. Одна из них встретилась взглядом с приезжей и задержалась на мгновение. В этом взгляде не было насмешки — лишь предупреждение и жалость. Потом и она отвернулась.
Уэстон же не мог отвести от неё своего взгляда. И, глядя на неё сейчас, он вдруг остро, до боли понял, какую чудовищную игру начала из лучших побуждений его покойная жена. Эта девушка приехала, возможно, за сотни миль, думая, что её ждут. А её никто не ждал. Кроме него, Уэстона, который стоял здесь только потому, что ему два года спустя наконец-то передали письмо умирающей.
Он шагнул вперёд, когда она сошла с платформы и остановилась, оглядываясь в поисках встречающего. Их взгляды встретились. В её глазах мелькнула надежда, потом неуверенность, потом — вопрос. Она шагнула к нему.
— Мистер Тейт? Уэстон Тейт?
Голос у неё был тихий, но твёрдый. Уэстон молчал. Слова застряли в горле. Он не мог сказать ей правду. Не мог признаться, что его уже два года назад мёртвая жена завещала сердобольной соседке найти ему невесту по переписке, а он, живой, понятия не имел, что теперь с этим делать.
— Я Ребекка Холлис, — сказала она, и в её голосе уже проступила тревога. — Мы переписывались. Я приехала по вашему приглашению.
Уэстон наконец нашёл в себе силы заговорить. Голос прозвучал хрипло и глухо.
— Мисс Холлис. Мне жаль. Я... я не посылал за вами.
Она замерла. Слова упали между ними, как камни.
— Но у меня есть письма, — медленно сказала она. — Я писала вам. Вы отвечали. Мы договорились о встрече.
Уэстон покачал головой.
— Понимаете… Это писал не я.
Ребекка стояла неподвижно, только пальцы сильнее сжали ручку саквояжа. Краска медленно отливала от её лица. Уэстон видел, как в её глазах рушится что-то важное, и не знал, как это остановить.
Вокруг уже начали собираться зеваки. Мужчины у товарных ящиков переглядывались с ухмылками. Кто-то хохотнул.
— Значит, вы не тот, за кого себя выдавали, — тихо сказала Ребекка, и в её голосе прорезалась сталь. Она выпрямилась ещё сильнее, если это вообще было возможно. — Что ж, я, видимо, совершила ошибку. Простите, что потревожила.
Она развернулась, собираясь уйти, и Уэстон вдруг понял, что не может этого допустить. Он шагнул к ней, схватил за руку.
— Постойте. Я не говорил, что вы не можете остаться.
Она обернулась, и в её взгляде была такая смесь горечи, гордости и отчаяния, что у него защемило сердце.
— Вы только что сказали, что не посылали за мной. Получается, вы лгали в письмах. Зачем мне оставаться?
Уэстон открыл рот, чтобы ответить, но не успел. Мальчик вышел из-за повозки. Ему было не больше четырёх-пяти лет. Светлые кудри торчали из-под сбитой набекрень кепки. Сапоги были велики, щёки раскраснелись от жары и усилий. Он не побежал. Он осторожно подошёл и встал рядом с Ребеккой. А потом заступил ей дорогу. Его маленькое тельце выпрямилось, руки застыли по швам — так, словно он готов был защитить её от всего города, если понадобится.
Уэстон замер. Он уставился на сына.
— Томми, — выдохнул он. — Томми, отойди же.
— Нет! — мальчик раскинул руки, словно преграждая Ребекке обратный путь. — Это мама её прислала!
И уже обращаясь к девушке, сказал доверчиво:
— А ты и правда похожа на ангела… Ну, того, что мама обещала прислать мне и папе.
Ребекка смотрела на ребёнка с изумлением. Потом перевела взгляд на Уэстона.
— Ваш сын? — тихо спросила она.
Уэстон кивнул. Он смотрел на Томми и вдруг понял, что это и есть ответ. Элиза подготовила Томми. Говорила с ним, объясняла, что папе будет очень грустно, но однажды приедет добрая женщина, которая сможет его развеселить. И Томми поверил. Ждал.
Уэстон медленно выдохнул. Он посмотрел на Ребекку, потом на сына, потом снова на неё.
— Что ж… Мой сын уже выбрал вас, — сказал он так, чтобы слышали все вокруг. — И я не стану ему перечить.
Ребекка молчала, переводя взгляд с отца на сына. В глазах у неё стояли слёзы, но она не позволяла им упасть.
Томми обернулся к ней и, задрав голову, спросил:
— Ты останешься, да? Мама говорила, ты останешься.
Ребекка присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Она смотрела на этого мальчика, такого беззащитного и такого отчаянно храброго, и что-то в её сердце таяло.
— Твоя мама... она говорила обо мне?
— Да! — Томми кивнул. — Она сказала, ты будешь улыбаться и научишь папу тоже. А я буду тебе помогать.
Ребекка поднялась. Она посмотрела на Уэстона, и тот увидел в её глазах вопрос: «Что здесь происходит на самом деле?»
— Я всё объясню, — тихо сказал он. — Позже. А пока... пока, позвольте я помогу вам устроиться здесь.
Она колебалась лишь секунду. Потом кивнула.
Несколько часов спустя городок гудел пересудами. Ребекка не поехала с Уэстоном. Он не предложил, да и она не спросила. Слишком много глаз следило, слишком быстро рождались истории. Уэстон устроил её в единственное доступное место — тесную комнатку над салуном. Заплатил за месяц вперёд, молча вручил ей ключ.
Комната была маленькой, стены тонкими. Шум снизу не стихал до рассвета: клавиши пианино звучали слишком резко, смех лился и прерывался. Но Ребекка спокойно распаковала вещи.
Теперь она сидела и перечитывала письма, которые он ей отдал. Письмо Элизы. Её собственные письма, которые получал не он, а его соседка. Её руки дрожали.
Всё это время она переписывалась через живую посредницу с мёртвой женщиной. Которая так любила своего мужа и сына, что решила их судьбу даже после смерти. И они выбрали её, Ребекку, из множества других, потому что... потому что им вдруг показалось, что Ребекка сможет полюбить чужого ребёнка.
Ребекка отложила письма и подошла к окну. Внизу, на скамье под навесом, сидел Уэстон. Он не уходил. Просто сидел и смотрел на свет в её окне. И в этом было что-то такое... безнадёжное и трогательное одновременно.
Она вспомнила, как сама оказалась здесь. Почему согласилась на это безумство — уехать за тысячу миль к незнакомому мужчине с ребёнком.
***
Чикаго, шестью месяцами ранее
Ребекка Мэй Холлис была помолвлена. Её жених, судья Эдмунд Говард, был видным человеком в городе — богатый, влиятельный, уважаемый. Ему было сорок семь, ей двадцать три. Её дядя и тётя считали эту партию невероятной удачей.
Ребекка считала иначе.
Эдмунд был жесток. Не физически — он был слишком умён для этого. Его жестокость была тихой, незаметной, методичной. Он контролировал каждый её шаг. С кем ей разговаривать, что носить, что читать, о чём думать. Он говорил ей, что она глупа, наивна, неблагодарна. Он даже ухитрился забирать её жалованье, которое она получала как учительница в воскресной школе, и выдавал ей «карманные деньги», будто ребёнку.
— Ты же не хочешь, чтобы люди думали, будто ты можешь сама о себе позаботиться? — ласково говорил он. — Это неприлично для женщины, которая скоро станет моей женой.
Она ненавидела его. Ненавидела его голос, его движения, его манеру смотреть на неё, как на собственность. Но выхода не было. В Чикаго у неё никого не было. Родители умерли от лихорадки, когда ей было шестнадцать. А дядю с тётей, у которых она жила, её чувства волновали меньше всего на свете. Они пользовались каждым удобным случаем, чтобы намёками и недомолвками заставлять девушку чувствовать себя обязанной им.
Чем ближе был день свадьбы, тем хуже она себя чувствовала. И в итоге решилась на побег.
С собой у неё было немного — несколько десятков накопленных долларов, сменная одежда и адрес брачного агентства, который она вырезала из одного журнала. Она не знала, куда едет и что её ждёт. Но она знала одно: она не выйдет замуж за Эдмунда Говарда. Даже если ради этого придётся стать невестой по переписке для кого-то на другом конце страны.
В агентстве ей дали пачку писем от разных мужчин: вдовцы, фермеры, торговцы, шахтёры. Но одно письмо привлекло её внимание.
«У меня есть маленький сын. Его зовут Томми, ему скоро будет четыре. Он очень хочет, чтобы у папы была жена, которая умеет улыбаться. Я тоже хочу. Мне кажется, ребёнку нужна мать. Может, вы согласитесь попробовать?»
Письмо было написано простым, даже немного неуклюжим языком, но слишком аккуратным для мужчины почерком. В нём чувствовалась такая искренняя боль и такая надежда, что у Ребекки защипало в глазах. Мужчина с ребёнком. Вдовец. Который не ищет выгоды, а просто хочет, чтобы его сын улыбался.
Она ответила. Потом ещё и ещё. Переписка длилась пару месяцев. Она узнала, что его зовут Уэстон Тейт, ему 32 года, у него ранчо в Нью-Мексико, что он потерял жену два года назад и до сих пор не оправился от горя. Что его сын Томми для него свет в окошке, но мальчику нужна мать.
И Ребекка решилась. Если ей суждено выйти замуж за незнакомца, пусть это будет тот, кому действительно нужна помощь. Кто не будет её душить, контролировать, использовать. Кто просто захочет, чтобы его мальчик был счастлив.
Она и предположить не могла, что все эти письма писались по воле мёртвой женщины и что писал их не её предполагаемый будущий муж. Но сейчас, сидя в этой тесной комнатушке над салуном и глядя на молчаливого ковбоя, караулящего её окно, она почему-то не чувствовала себя обманутой.
***
На следующее утро Ребекка проснулась с первыми лучами солнца. Внизу уже кипела жизнь, но она не спешила выходить. Она сидела у окна, пила горький дешёвый кофе и думала.
Уэстон появился через час. Он стоял внизу, сняв шляпу, и смотрел на её окно. Когда она вышла на маленький балкончик, он просто кивнул.
— Завтрак, — сказал он. — Я договорился в салуне. Поешьте нормально.
— Спасибо, — ответила она. — Но мне не нужны благодеяния. Если я остаюсь в этом городке, я должна работать.
Уэстон посмотрел на неё долгим взглядом.
— Мне сказали… вы учительница?
— Была. В воскресной школе.
— Тут, в шахтёрском лагере, дети бегают без присмотра. Родители работают с утра до ночи. Если хотите, можете учить их. Платить им, правда, нечем, но, думаю, местный приход поможет, — он попытался натянуто улыбнуться. — В конце концов, в том, что вы здесь, виноват отчасти местный священник.
Ребекка улыбнулась в ответ. Впервые за долгое время.
— Это очень хорошо. Мне нужно какое-нибудь дело.
Через полчаса она просто шла за Уэстоном по пыльной улице Дастфилда, чувствуя на себе взгляды местных жителей — настороженные, любопытные, оценивающие. И думала о том, что, кажется, впервые в жизни она делает что-то правильное.
***
Неделя пролетела незаметно. Ребекка нашла себе место — старый сарай на окраине шахтёрского лагеря, куда уже начали стекаться дети. Кто-то приносил ящики вместо скамеек, кто-то — старые доски, на которых можно было писать углём. К концу недели у неё уже было двенадцать учеников.
Уэстон приезжал каждый вечер. Просто сидел на козлах своей повозки и смотрел, как она занимается с детьми. Ничего не говорил. Не мешал. Просто сидел рядом.
Она не спрашивала, почему он не приглашает её на ранчо. Понимала — вдовец, траур, неготовность. Но пятилетний Томми приезжал с ним каждый раз и сидел среди учеников, разинув рот.
— Ты правда будешь нашей мамой? — спросил он однажды, когда Уэстон отвлёкся на разговор с кем-то из шахтёров.
Ребекка присела перед ним.
— А ты хочешь?
— Да! — горячо закивал Томми. — Ты добрая. И улыбаешься красиво. Мама говорила, папе нужна такая.
У Ребекки сжалось сердце.
— Твоя мама... она была замечательная, да?
— Да. Она говорила, что когда она уйдёт на небо, она найдёт нам новую маму, такую же хорошую. И вот... — он ткнул пальцем в неё. — Ты.
Ребекка обняла его, пряча слёзы. Она не знала, что сказать этому ребёнку, который с такой простотой и верой принял её в свою жизнь.
В тот вечер Уэстон не уехал сразу. Он долго стоял у сарая, глядя, как Ребекка собирает учебные принадлежности, а потом решительно шагнул внутрь.
— Мисс Холлис.
Она обернулась.
— Зовите меня Ребекка. Пожалуйста.
Он кивнул.
— Ребекка. Я... я должен вам кое-что сказать. И попросить прощения.
Она ждала.
— Я не писал тех писем. Я даже не знал о них, пока не получил извещение, что вы приезжаете. Это Элиза... моя жена... она заказала сделать это перед смертью. Она велела священнику отправить мне письмо, когда вы будете готовы приехать.
Ребекка молчала. Что тут можно было сказать? Всё это было уже давно всем известно.
— Я не просил её об этом, — продолжал Уэстон. — И когда я узнал, я злился. Я не хотел новой жены. Я вообще не хотел ничего менять. Но когда я увидел вас на станции... когда Томми встал перед вами... я понял, что она была права.
Он замолчал, подбирая слова.
— Я не умею красиво говорить. И любовь... я не знаю, смогу ли ещё раз. Но получается, я обещал Элизе дать шанс вам. И, пожалуй, себе тоже. И я хочу... я хочу, чтобы вы знали: вы можете остаться. Если вы того хотите. А я... я буду рядом. Если позволите.
Ребекка смотрела на этого большого, неуклюжего, немногословного человека и чувствовала, как тает последний лёд в её сердце.
— Уэстон, — тихо сказала она. — Я верила, что те письма писали вы. Но знаете что? Теперь я рада, что всё получилось так… так странно. И я... я хочу попробовать. Не сразу. Постепенно. Но я хочу.
Уэстон смотрел на неё долгим взглядом, а потом вдруг улыбнулся.
— Спасибо, Ребекка.
Она улыбнулась в ответ.
— Не за что. Мы ещё не женаты.
— Это поправимо, — сказал он.
***
Той ночью Ребекка стояла у окна своей комнатки над салуном и чувствовала нечто новое — тихий покой. Но покой в Дастфилде никогда не длился долго. Письмо пришло на рассвете. Плотный пергамент, запечатанный красным воском, с гербом окружного суда. Ребекка прочла его первой, стоя у кухонного стола, пока чайник остывал рядом. Руки её были спокойны, но грудь сдавило.
Это была официальная жалоба. Её бывший жених подал иск. Он обвинял Уэстона в том, что тот удерживает Ребекку ложным обещанием, держит в Дастфилде против её воли. Всё было изложено чистым юридическим языком, холодно и точно — язык, созданный, чтобы опозорить и лишить выбора.
Неделю спустя в город въехал федеральный агент. Его пальто было сшито на заказ, ботинки никогда не знали пыли Дастфилда. Он нёс свою власть как оружие, которым в любой момент готов был воспользоваться. Когда он задавал вопросы в салуне, зал умолкал. Когда он пошёл в церковь за записями, то обнаружил, что она полна народу. Матери из шахтёрского лагеря сидели плечом к плечу. Отцы стояли позади. Дети заполнили проходы.
Ребекка стояла среди них, тихая, наблюдающая. Священник вышел вперёд.
— Эта женщина построила школу там, где её не было, — сказал он. — Она осталась, когда ей велели уйти.
Агент слушал. Он прошёл по шахтёрскому лагерю. Увидел скамьи, доски, детей, пишущих свои имена. Тем же вечером он написал рапорт: «Добровольное пребывание, никакого принуждения, признанный вклад в общество». Дело закрыли.
***
Уэстон и Ребекка поженились через три месяца. Свадьба была тихой — только священник, Томми и несколько соседей. Священник говорил тихо. Ребекка была в простом льняном платье, сшитом своими руками. Уэстон надел чистую белую рубашку. Томми стоял рядом, сжимая веточку лаванды, его лицо светилось гордостью. Они произнесли клятвы просто — не обещая великой любви, но обещая оставаться верными, вместе делать трудную работу.
Прошёл год. Ранчо Тейтов не стало богаче, но стало теплее. За домом разросся сад. Куры копошились у изгороди. Бельё колыхалось на ветру. Старый крепкий амбар превратился в класс. Каждое утро приходили дети, смеялись и учились. Томми всегда был первым. Однажды днём он посмотрел на Ребекку и вдруг спросил:
— А моя первая мама знала тебя тогда? Как же вы познакомились?
— Она знала обо мне, я о вас — нет, — ответила она. — Просто твоя мама привела меня к вам. Когда уже была на небе.
Однажды вечером, когда солнце уже клонилось к закату, Ребекка сидела на крыльце рядом с Уэстоном. Томми спал, положив голову ей на колени. Уэстон взял её руку и сжал в своей. Они не говорили. Им это было не нужно. Они давно выбрали друг друга.