Дни перед отпуском всегда были у Тамары самыми тяжёлыми — не потому что работы становилось больше, а потому что нужно было закрыть всё, что не закроется само. Сдать материалы, переговорить с коллегами, проверить вёрстку, ответить на двадцать писем, которые лежали непрочитанными с прошлой недели. Она работала ответственным редактором в издательстве — небольшом, но живом, с несколькими книжными сериями и постоянной гонкой дедлайнов.
К пятнице вечера, за день до начала отпуска, голова гудела так, что Тамара остановилась в коридоре собственной квартиры и просто постояла с закрытыми глазами секунд тридцать.
— Тебя встречают в аэропорту? — спросил Роман из кухни.
— Нет, они сами доедут, — ответила Тамара, вешая пальто. — Родители твои нормальные люди, найдут метро.
— Ну всё же неловко.
— Рома. — Она вошла в кухню и опустилась на стул. — Неловко будет, если я поеду их встречать с таким лицом, потому что нормального сна не было три дня. Лучше высплюсь, приготовлю что-нибудь, встречу дома — это в разы лучше для всех.
Роман поставил перед ней чашку с чаем и сел напротив.
— Ты права.
— Я всегда права по поводу своего сна, — сказала она и почти улыбнулась.
Его родители приезжали из Самары на неделю — отец, Владимир Степанович, и мать, Надежда Валентиновна. Роман видел их дважды в год — Тамара чаще всего не ездила, потому что работа, а вот они к ним в Москву наведывались регулярно. В прошлый раз было хорошо — сидели, разговаривали, гуляли по городу, Надежда Валентиновна порывалась помочь на кухне, Тамара её пускала с удовольствием. Нормальные люди. Немного другие по темпу, по привычкам, но нормальные.
Единственная сложность — свекровь имела привычку учить. Это было безобидно, когда касалось рецептов. Становилось интереснее, когда касалось других вещей.
— Рома, ты сам им комнату подготовишь? — спросила Тамара.
— Ну... у меня как-то руки...
— Андрей. — Она посмотрела на него. — Это твои родители. Ты волнуешься. Иди и подготовь.
Он смотрел на неё с видом человека, который понял, что его поймали.
— Там постель надо поменять, — начал он.
— Знаю, как меняют постель.
— Ты же устала...
— Рома. Иди. Пожалуйста.
Он пошёл. Из спальни вскоре донеслось возня и несколько приглушённых слов — видимо, пододеяльник давал отпор. Тамара допила чай, дала себе ещё пятнадцать минут, а потом всё же поднялась и пошла помогать — потому что жалко было смотреть.
— Смотри, как страдаешь, — сказала она, принимая с него один конец пододеяльника.
— Он специально так сшит, — убеждённо сказал Роман.
— Он сшит обычно. Ты просто нервничаешь.
— Я не нервничаю.
— Рома. Ты нервничаешь с понедельника.
Он помолчал.
— Немного.
— Я знаю. Твоя мама — строгая женщина. Но ты взрослый человек. И это наш дом.
— Она всё равно найдёт, к чему придраться.
— Ничего страшного. Если что-то выйдет за разумные пределы — я скажу. Умею.
Роман посмотрел на неё с чем-то вроде благодарности и тревоги одновременно.
Утром Тамара осталась дома.
Она понимала, что это не понравится Надежде Валентиновне — что невестка не поехала встречать. Но ехать в то состояние, в котором она была, значило выйти к людям с кислым лицом и нулевым ресурсом, что в долгосрочной перспективе было бы хуже. Она выспится, приготовит нормальный обед, встретит их в хорошем настроении. Это разумнее.
Пока Роман ехал на вокзал, она убрала в квартире, замесила тесто на пирожки — давно не пекла, а родители Романа любили, — разобрала холодильник. Потом достала книгу. Читала с удовольствием, которое бывает только тогда, когда всё домашнее сделано и можно просто сесть.
Когда в двери зашумел ключ, она сложила книгу и вышла встречать.
— Добрый день! — улыбнулась она. — Как доехали?
— Хорошо, нормально, — сказал Владимир Степанович, снимая куртку. — Не беспокойся, всё хорошо было.
— Выспалась? — спросила Надежда Валентиновна. Её тон был слегка заострённым — Тамара это уловила.
— Да, спасибо. Мне это было очень нужно, перед отпуском совсем зашивалась.
Свекровь слегка поджала губы, но ничего не сказала. Владимир Степанович примирительно хмыкнул. Роман сделал вид, что занят чемоданами.
Обед прошёл хорошо. Пирожки оказались в тему, разговор шёл — про Самару, про родственников, про то, как Роман выглядит (свекровь сочла, что похудел, Роман с этим не согласился). Тамара слушала и иногда добавляла что-то своё.
Первые два дня были почти идеальными.
На третий день Надежда Валентиновна начала советовать.
Сначала про кухню: не так режет овощи. Тамара кивнула, поблагодарила, продолжила резать как привыкла. Потом про уборку: надо проходить за плинтусами каждую неделю, там пыль. Тамара снова кивнула. Потом про работу: зачем так много работать, семья страдает.
— Семья не страдает, — ответила Тамара спокойно.
— Ну как же не страдает, — не унималась свекровь. — Рома домой поздно приходит, ты поздно, ужинаете когда попало.
— Мы оба работаем, оба устаём, оба понимаем друг друга. Это нормально.
— Это не семья, это соседи какие-то, — покачала головой Надежда Валентиновна.
— Может, и соседи. Но счастливые, — ответила Тамара. И улыбнулась — искренне, без злости.
Свекровь замолчала на полдня. Потом снова начала.
На четвёртый день Роман уехал с отцом за продуктами, и они с Надеждой Валентиновной остались вдвоём. Тамара читала в гостиной. Свекровь зашла, присела, начала с небольшого — про пыль на полках. Тамара слушала. Потом свекровь сказала, что Тамара неправильно стирает рубашки Романа. Тамара ответила, что они стирают свои вещи сами, у каждого своя доля. Свекровь сказала, что это странно. Тамара пожала плечами.
А потом Надежда Валентиновна сказала:
— Тамара, вот ты неплохая хозяйка в чём-то. Но пока ты не начнёшь слушаться меня и делать так, как я говорю, я поговорю с Ромой. Скажу, чтобы он подумал насчёт другой жены. Такой, которая умеет правильно вести дом.
Тамара закрыла книгу.
— Повторите, что вы сказали.
— Я говорю, что Роме нужна правильная жена. Которая умеет. А ты —
— Я вас услышала, — перебила Тамара. — Спасибо за прямоту.
Встала. Пошла в спальню. Закрыла дверь.
Когда вернулся Роман, она вышла к нему в коридор.
— Нам нужно поговорить. Без родителей.
Они вышли на лестничную площадку. Тамара рассказала коротко, без лишних слов.
Роман молчал.
— Она не могла так сказать, — произнёс он.
— Рома.
— Мама не стала бы так говорить...
— Роман. — Тамара смотрела на него ровно. — Ты сейчас делаешь выбор. Ты можешь сказать, что я выдумываю. Или ты можешь сказать, что слышишь меня.
— Ты могла неправильно понять...
— Я редактор. Я слышу слова точно. — Она чуть помолчала. — Твоя мать сказала, что если я не буду делать так, как она говорит, она скажет тебе развестись со мной. Это было сказано именно так.
Роман провёл рукой по волосам.
— Я спрошу её.
— Спроси.
— Ты пойдёшь со мной?
— Нет. Это ваш разговор. Между тобой и твоей мамой. Я в нём участвовать не буду.
Он смотрел на неё.
— Тома, я...
— Рома. Я устала за эти месяцы. Я хотела в отпуск отдохнуть. Сегодня я была оскорблена в собственном доме. Я не прошу тебя выгнать маму. Я прошу тебя пойти к ней и поговорить. Это нормальное, простое требование.
Он кивнул. Пошёл обратно.
Тамара постояла на площадке, подышала. Потом вернулась, взяла сумку, куртку и ключи.
Написала Роману смс: «Поеду на Яузу, погуляю. Ужинайте без меня».
Вышла.
Яуза в мае была тихой. Тамара шла вдоль берега — медленно, без цели, просто двигаться. В ушах — ничего, без музыки. Просто шаги и вода.
Она думала о том, что за пять лет брака с Романом ни разу не позволила свекрови уйти дальше, чем позволяла. Это было негласное правило, выработанное без переговоров: за плинтусами можно, про работу можно, про одежду — уже нет. Тамара не конфликтовала, просто устанавливала. Спокойно, без драмы.
И всё равно дошло до этого.
Она думала о Романе. О том, как он сказал «она не могла». О том, как это больно — когда первая реакция человека, которому доверяешь, это сомнение в тебе.
Думала ли она уходить? Нет. Не сегодня и не из-за этого. Но если Роман пойдёт к матери и вернётся с видом человека, который «поговорил и разобрался, она не хотела обидеть», — это будет другой разговор.
Позвонила подруга Женя.
— Свободна завтра?
— Завтра свободна, — сказала Тамара.
— Поедем на Николину Гору? Муж взял машину на выходные, можем на весь день.
— Поедем.
Она ехала домой в половине десятого. Роман встретил её в прихожей — родители уже ушли в комнату. Лицо у него было такое, которое Тамара хорошо знала: после трудного разговора.
— Говорил? — спросила она.
— Говорил.
— И?
— Она сказала это. — Он посмотрел на Тамару. — Именно так, как ты рассказала. Я не ожидал. Она никогда раньше... — он остановился. — Прости, что я сомневался.
— Ты её сын. Это понятно.
— Всё равно. — Он подошёл ближе. — Я объяснил ей, что это неприемлемо. Что ты моя жена и что подобные разговоры — не для нашего дома. Она обиделась. Но сказала, что поняла.
— Хорошо.
— Тома... ты в порядке?
— В порядке. Устала.
Она прошла в спальню. Разделась. Легла.
Немного погодя Роман лёг рядом.
— Завтра куда-то собираешься? — спросил он.
— На Николину Гору с Женей.
— Хорошо. Отдохни нормально.
— Постараюсь.
Следующие три дня Тамара провела в своё удовольствие. С Женей — на природе, потом у другой подруги Марины, с которой не виделась полгода. Роман оставался дома с родителями — кормил, водил по городу, отвечал на вопросы. Иногда писал смс, коротко: «Всё хорошо, как ты?» Она отвечала: «Хорошо».
Надежда Валентиновна при встречах вечерами была сдержанной. Не холодной — просто тихой. Советов больше не давала. За ужином говорила о погоде и о том, что видели за день.
В последний вечер перед их отъездом Тамара сидела на кухне и варила кофе, когда к ней зашёл Владимир Степанович.
— Можно?
— Конечно.
Он сел напротив. Помолчал немного.
— Тамара. Я слышал, что тут получилось. Рома рассказал.
— Ничего страшного, — сказала она.
— Страшного нет, но ты в своём праве. Надя... — он вздохнул. — Она не злой человек. Просто привыкла, что дети слушаются, что все по её слову. Это из детства у неё, там было строго. — Он помолчал. — Но это её история, не твоя. Ты не обязана под неё подстраиваться.
Тамара смотрела на него.
— Спасибо.
— Я рад, что Рома выбрал тебя. Прямо скажу — рад. — Он встал. — Мы уезжаем завтра рано, так что пойду укладываться. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Владимир Степанович.
Тамара сидела с кофе и думала о том, что в каждой семье есть Владимир Степанович. Тихий, незаметный, который видит больше других, потому что не занят борьбой. Хорошо, что он есть.
На вокзале утром она приехала вместе с Романом. Надежда Валентиновна слегка удивилась, но, кажется, обрадовалась. Обнялась с ней — коротко, но обнялась. Сказала что-то про «приезжайте».
— Приедем, — сказала Тамара.
В машине обратно они молчали сначала. Потом Роман сказал:
— Мама спросила про тебя. Пока тебя не было.
— Что спросила?
— Говорит, ты странная. Что не боишься её.
Тамара улыбнулась.
— Это не странность. Это нормально — не бояться.
— Она говорит, что завидует, кажется.
— Твоя мама?
— Она так не сказала. Но по смыслу — да.
Тамара смотрела в окно. Москва просыпалась — воскресное утро, пустые ещё улицы, голуби на карнизах.
Отпуск у неё оставалось ещё пять дней. Завтра Женя позвала на дачу. Потом можно было просто читать, гулять, приготовить что-нибудь долгое и сложное — суп, который надо варить три часа, и никуда не торопиться.
— Рома, — сказала она.
— Да?
— В следующий раз, когда твоя мама или кто угодно скажет мне что-то подобное — я жду от тебя реакции без паузы. Без «она не могла». Просто — «я тебя слышу, это неправильно».
— Да, — сказал он. — Я понял.
— Хорошо.
Она посмотрела на него. Он смотрел на дорогу — серьёзно, сосредоточенно. Хороший человек. Немного привыкший к тому, что мамин голос важнее всего остального. Но учится.
Это важно — что учится.
— Дома завтрак сделаю, — сказал он. — Со шпинатом, ты любишь.
— Люблю.
Они повернули в свой двор. Двор был пустым и тихим, в кронах лип что-то щебетало.
Тамара открыла дверцу машины, вышла, потянулась. Отпуск продолжался.