Вот вам история про одну женщину, что всю себя положила на алтарь семейного быта, а вышло всё шиворот-навыворот. Лидия — имя ей было — из тех людей, что всем подают, всех жалеют, всё на себе тащат. К ней нищие частенько захаживали: знали, что не прогонит, накормит, а то и денежку даст.
Как-то зашла к ней цыганка. Лидия, по обыкновению, вынесла еды. А та, глянув в глубину дома, где в дверях стояла младшая дочь, вдруг и говорит: «А дочка-то у тебя больная! Ты ещё поищешь меня». Лидия испугалась, перекрестилась, отмахнулась от непрошеной ворожеи. И забыла. На два года.
А жизнь текла своим чередом. Солнышко вставало рано — и Лидия вместе с ним. Старшую дочку в школу, младшую в детский сад. Сама к семи утра на работу. Потом огород, дом, колодец во дворе, печка на угле, да ещё двое стариков прикованных — один вовсе без ноги. Крутилась Лидия, как белка в колесе, с самого рождения привыкшая выживать.
И вдруг, казалось бы, забрезжил просвет. Старшая дочь в университет поступила. На квартиру очередь подошла — двадцать лет, шутка ли, ждали. Тут бы и радоваться.
Да только скандал в семье вышел знатный. Старики умерли один за другим, и началась дележка. Пока Лидия с мужем Александром за домом смотрели, за стариками ходили, родня только в гости наведывалась — на готовенькое. А как наследство встало, так все и набежали: делить по-честному, то есть поровну. Родители мои провернули какой-то хитрый ход с документами и оттяпали себе долю побольше. И шесть лет потом папины сёстры и братья с ними не разговаривали — те самые, что каждое воскресенье за их столом обедали.
Продали они родительский дом, обставили новую трёшку мебелью. Младшая тем временем подросла, в волейбол играла, красавицей стала. Только вот молчунья — слова лишнего не вытянешь. Да ещё училка в школе к ней прицепилась.
А потом — словно прорвало что-то. То ли злая родня в гроб бабушке что-то подложила, наколдовав беду, то ли грехи прошлые настигли — не знаю. Но повалилось всё. Сестра экзамены в университет провалила. Пошла работать — работа не клеилась. Со второй попытки поступила, да учиться уже не могла: заговариваться стала, нести околесицу, странные вещи говорить. Тут-то мать и вспомнила цыганку. Да поздно уж было.