Наташа закрыла за собой дверь подъезда и на секунду прислонилась лбом к холодной металлической поверхности. Ноги гудели, глаза слипались, а в висках до сих пор стучал цифры из квартального отчёта. Последние две недели она практически жила на работе, сверяла дебет с кредитом, перепроверяла каждую проводку. Сегодня наконец сдала. Диме она скинула смс ещё днём: «Я скоро, сил нет. Хочу просто лечь и умереть». Он ответил смайликом и коротким «Жду».
Лифт не работал. Четвёртый этаж. Наташа переставляла ноги, держась за перила. В сумке лежала маленькая бутылочка шампанского, купленная по дороге, — хотелось отметить окончание этой нервотрёпки вдвоём, под телевизор, в тишине. Тишина была главным пунктом программы. Абсолютная, оглушающая тишина.
Она поднялась на свою площадку и сразу заметила, что дверь прикрыта неплотно. Изнутри доносился гул. Наташа нахмурилась. Дима мог включить телевизор, но звук был какой-то странный, перемежающийся детскими визгами и звоном посуды.
Она толкнула дверь. Замок щёлкнул.
Первое, что она увидела в прихожей, — гору обуви. Рядом с её аккуратными туфлями и Димавыми кроссовками стояли разношенные мужские ботинки, женские тапки с помпонами и две пары маленьких кед. Из вешалки торчали куртки, которых она никогда не видела. На крючке, где всегда висело её любимое пальто, сейчас болталась старая болоньевая куртка мышиного цвета.
Наташа медленно разулась. Шампанское в сумке стало тяжёлым, как кирпич. Она прошла в коридор, ведущий в зал, и замерла.
На её диване, закинув ноги на журнальный столик, сидел свёкор, Николай Иванович. Он был в её махровом халате. В её любимом халате цвета фуксии, который она купила в прошлом месяце в «Ив Роше» и надевала только по особым домашним случаям. Халат трещал на его плечах, пуговица на животе болталась на нитке. Свёкор смотрел футбол и прихлёбывал пиво из её любимой кружки, с оленями.
Рот Наташи приоткрылся, но звук не вышел.
— О, Наталья пришла, — сказал Николай Иванович, даже не обернувшись. — А у нас тут пенальти не засчитали, судья козёл.
Из кухни донёсся голос свекрови, Раисы Петровны, которая перекрывала шум воды и детский гам:
— Коля, не шуми, ужин почти готов! Дима, картошку почистил? Не стой столбом!
Наташа, как сомнамбула, пошла на голос. На кухне было не протолкнуться. Раиса Петровна в переднике (в её переднике, новом, с рюшами!) стояла у плиты и помешивала что-то в огромной кастрюле. Пахло наваристым борщом, чесноком и салом. Весь стол был заставлен мисками, разделочными досками, очистками. У раковины стоял её муж, Дима, в трусах и майке, и чистил картошку. Он обернулся на звук шагов и виновато улыбнулся.
— Наташ, привет! Ты чего так рано?
— Рано? — голос Наташи прозвучал хрипло. — Восьмой час вечера.
Из комнаты вылетели двое детей. Девочка лет семи и мальчик лет пяти. Они носились по коридору с криками, задевая стены. Мальчик споткнулся о порог кухни, грохнулся на пол и заорал.
— Ой, Витенька! — всплеснула руками Раиса Петровна, отставляя поварёшку. Она подхватила ребёнка, усадила на табуретку и обратилась к Наташе: — Там в раковине твои тарелки, помой, пожалуйста, нам места не хватает. А то мы уже минут через десять ужинать будем.
Наташа не двигалась. Она смотрела на свою кухню, где всё было переставлено. Её баночки со специями, которые она расставляла по росту, теперь стояли вперемешку. Её ножи, которыми она никому не разрешала пользоваться, валялись в раковине.
— А вы… что вы здесь делаете? — наконец выдавила она.
Раиса Петровна посмотрела на неё с лёгким удивлением, как на несмышлёного ребёнка.
— Как что? В гостях. У сына. У нас там ремонт, трубы прорвало, линолеум вздулся, жуть. Квартира вся сырая, нельзя находиться. Мы ненадолго, ты не думай. Дима нас пригласил.
Наташа перевела взгляд на мужа.
— Дима?
Дима опустил глаза в картошку.
— Нат, ну понимаешь, такая ситуация… Пара дней, всего делов. Они же мои родители. Не на улицу их отправлять?
— Пара дней? — Наташа обвела рукой кухню. — А это что? Вы тут уже обжились, похоже.
Она вышла в коридор и заглянула в детскую. Это была комната, которую они с Димой готовили под будущего ребёнка. Там стоял новый комод, лежал ковёр. Сейчас на полу были разбросаны игрушки, которые Наташа видела впервые. На подоконнике стояли детские ботинки. На комоде — чужие футболки и трусы.
Наташа вернулась в прихожую, где по-прежнему возвышалась гора чемоданов и сумок. Три больших чемодана, два баула, пакеты с вещами.
Она зашла в спальню. Дверь в их с Димой комнату была открыта. На её туалетном столике, где стояли её баночки с кремами и духами, лежала мужская расчёска, пачка сигарет и очки свекра. На её половине кровати, на её подушке, сидел плюшевый заяц, принадлежащий девочке.
Голова закружилась. Наташа вышла в коридор и столкнулась со свёкром, который как раз вышел из зала пописать.
— Милая, а где у вас тут полотенца для рук? Моё уже мокрое совсем, — спросил он, почёсывая живот через её халат.
Наташа молча прошла мимо него, вернулась на кухню. Дима всё ещё чистил картошку.
— Дима, — сказала она тихо, но так, что в кухне стало тихо. Даже дети замерли. — Проводи меня.
Она вышла в коридор, открыла входную дверь и вышла на лестничную клетку. Дима, вытирая руки о трусы, вышел за ней. Дверь за ним захлопнулась.
— Наташ, ну чего ты? — зашептал он, оглядываясь на дверь. — Неудобно же.
— Неудобно? — Наташа смотрела на него в упор. Её трясло. — Дима, почему я не знала, что у нас будут жить твои родители? Почему ты меня не спросил? Почему они в моём халате, на моей кухне, в моей детской? Это что, шутка?
— Да они приехали сегодня днём, я не успел тебе сказать, ты на работе была, — оправдывался Дима, отводя глаза. — Я думал, ну пара дней, что такого? Мама сказала, что приготовит ужин, порядок наведёт. Что плохого?
— А то, что это мой дом, Дима. Мой. Я здесь хозяйка, а не гостья. И когда я прихожу с работы, я хочу тишины, а не детского сада и твоего отца в моём халате!
— Ну халат… он просто надел, свой забыл. Я дал, неудобно же отказать.
— А мне удобно? Мне удобно, когда посторонние люди роются в моих вещах? Когда они спят на моей постели?
Дима вздохнул, почесал затылок.
— Наташ, ну не выгонять же их сейчас. Переночуют, а завтра разберёмся. Потерпи один вечер. Для меня потерпи.
Она смотрела на него и видела мальчика, который боится обидеть маму, но не боится обидеть жену. Где-то внутри что-то оборвалось.
— Ладно, — сказала она устало. — Один вечер.
Она открыла дверь и вошла обратно. В прихожей её ждала свекровь.
— Наташа, деточка, ты бы помыла посуду, а то мы все заждались. Дима, картошку донеси. Коля, мой руки, ужинаем.
Наташа прошла мимо неё, зашла в спальню, закрыла дверь и села на кровать, глядя на чужого плюшевого зайца. Из-за двери доносился гул голосов, звон вилок, детский смех. Ей хотелось кричать. Но она молчала, сжимая в руках бутылку шампанского, которая так и осталась неоткрытой.
Прошла неделя. Наташа перестала замечать дни. Они слились в одну бесконечную череду усталости и раздражения. Каждое утро начиналось с того, что в ванную была очередь. Свёкор мог торчать там по сорок минут, читая газету. Раиса Петровна входила без стука в любое время. Дети носились по коридору с дикими криками с семи утра.
Наташа пыталась сохранять хотя бы видимость спокойствия. Ради мужа. Она напоминала себе, что это временно. Но временное затягивалось.
В понедельник она вернулась с работы пораньше, надеясь застать квартиру пустой. Она мечтала просто посидеть на кухне в тишине, выпить чаю. Открыла дверь и услышала работающий телевизор. В зале на диване сидел свёкор, снова в её халате, и смотрел какой-то сериал. На журнальном столике стояла тарелка с огрызками яблока и пустая кружка.
— Здрасьте, — буркнула Наташа, проходя мимо.
— Привет, — не оборачиваясь, ответил Николай Иванович.
Наташа зашла на кухню и замерла. Раковина была завалена грязной посудой. На плите — засохшая каша. На столе — крошки и жирные пятна. Она открыла шкаф, чтобы достать свою любимую чашку, и не нашла её. Чашки не было на месте. Вообще всё было переставлено. Кастрюли стояли не на тех полках, тарелки перемешались, её новые контейнеры для еды валялись в углу.
Она вышла в коридор.
— Раиса Петровна, — позвала она.
Свекровь вышла из детской с тряпкой в руках.
— А, Наташа. Ты сегодня рано. А мы тут уборку затеяли, решили порядок навести. У вас тут всё неудобно, я переставила посуду, так лучше.
— Где моя чашка? — спросила Наташа, стараясь говорить ровно.
— Какая чашка? А, эта, с оленями? Коля из неё пьёт, ему нравится. Хорошая чашка, только ручка немного отбита. Ничего, склеить можно.
Наташа сжала кулаки.
— Это моя любимая чашка. И она была целая.
— Ну не кипятись, подумаешь, чашка. Я тебе другую дам, у нас в деревне таких полно.
Наташа промолчала. Она зашла в спальню, переоделась и легла на кровать, уставившись в потолок. Из коридора доносились звуки: свекровь кому-то звонила и громко обсуждала, какая Наташа «нервная и неухоженная». Наташа заткнула уши подушкой.
Вечером пришёл Дима.
— Наташ, ты чего лежишь? Ужинать иди.
— Не хочу.
— Мама старалась, борщ сварила.
— Я не голодна.
Дима вздохнул, постоял в дверях и ушёл на кухню. Оттуда донёсся голос Раисы Петровны:
— Что она там, обиделась? Из-за чашки, что ли? Господи, какие мы нежные.
Во вторник Наташа обнаружила, что её полотенце для рук висит в ванной мокрое и грязное, а свекровь вытирается её любимым банным полотенцем с вышивкой.
— Это моё полотенце, — сказала Наташа, когда увидела это.
— Ну и что? Оно же висит, значит, общее. Не жадничай.
— Оно не общее. Оно моё. Я его покупала.
— Ой, да пожалей ты, — отмахнулась Раиса Петровна. — Я тебе новое куплю, когда на рынок поеду.
В среду Наташа вышла на балкон подышать свежим воздухом и увидела, что в её цветочном горшке, где рос базилик, валяются окурки. Базилик был завядший и жёлтый.
— Кто курил на балконе? — спросила она за ужином.
Все замолчали. Свёкор, не поднимая глаз от тарелки, сказал:
— Я курил. А что?
— Вы затушили окурок в мой горшок с базиликом. Растение погибло.
— Подумаешь, трава какая-то. Вырастет новая. Или купишь.
— Это мой балкон. Я просила не курить там.
— А где мне курить? В туалете, что ли? — возмутился свёкор. — Ты вообще к старшим как обращаешься?
Дима положил ложку.
— Наташ, ну правда, из-за какой-то травы… Я тебе новый куплю.
Наташа посмотрела на мужа. Он сидел и ел борщ, как ни в чём не бывало.
— Дело не в траве, — тихо сказала она. — Дело в том, что это мой дом. И ко мне здесь никто не прислушивается.
— Ой, да ладно, — встряла свекровь. — Твой дом. А Дима кто? Квартира-то в браке нажита, значит, и его тоже. И мы, между прочим, не нахлебники, мы продукты покупаем. Я вон сегодня целую сумку картошки принесла.
— Вы принесли картошку с вашей дачи. А я плачу за коммуналку, за интернет, за уборку.
— Ну так работаешь, вот и плати. А мы пенсионеры, нам и так тяжело. Неужели жалко?
Наташа встала из-за стола и ушла в спальню. Дима пришёл через полчаса.
— Наташ, ну что ты всё время конфликтуешь? Они же поживут немного и уедут.
— Когда? Они уже неделю. Сколько ещё?
— Ну, ремонт же… Там трубы поменяли, теперь стены штукатурят. Ещё недели две.
— Две недели? — Наташа села на кровати. — Дима, я так не могу. Я не могу жить в проходном дворе. Они не считаются со мной. Твой отец носит мой халат, твоя мать переставляет мою посуду, дети орут, я не высыпаюсь.
— Наташ, ну потерпи. Они же мои родители. Что я им скажу? Уходите? Они обидятся.
— А на меня тебе плевать, да?
— Ну почему сразу плевать? Я же с тобой.
— Ты со мной? Ты ни разу за эту неделю не сказал им, чтобы они уважали мои вещи. Ты молчишь. Ты боишься маму.
Дима помрачнел.
— Не надо про маму. Она хорошая, она старается.
— Старается меня уничтожить в моём же доме.
— Прекрати. Ты преувеличиваешь.
Наташа отвернулась к стене. Дима постоял, вздохнул и ушёл обратно на кухню. Оттуда снова донеслись голоса. Свекровь что-то говорила, Дима отвечал тихо, а свёкор громко смеялся.
Утром в четверг Наташа обнаружила, что её косметика на туалетном столике переставлена. Её новая помада, которую она ни разу не надевала, была открыта и сломлена.
— Кто трогал мою косметику? — спросила она за завтраком.
Дети переглянулись. Девочка, Лена, опустила глаза.
— Лена, ты брала мою помаду?
— Я только посмотреть, — пролепетала девочка. — Она такая красивая.
— Это не игрушка. Это стоит денег. Нельзя брать чужие вещи без спроса.
Тут вмешалась Раиса Петровна:
— Ты чего на ребёнка кричишь? Она же маленькая, ей интересно. Подумаешь, помада. Купишь новую. Не жадничай.
— Дело не в жадности. Её надо учить, что нельзя брать чужое.
— Она у нас воспитанная, не переживай. А ты бы со своими нервами к врачу сходила.
Наташа сжала зубы и вышла из-за стола. Она оделась и ушла на работу раньше обычного. Всю дорогу она думала о том, что происходит. Её дом перестал быть её домом. Она чувствовала себя чужой, лишней, как будто она здесь временно.
Вечером того же дня она решила поговорить с Димой серьёзно. Она дождалась, когда все лягут спать, и зашла на кухню, где Дима курил в форточку.
— Дима, нам надо поговорить.
— О чём?
— О твоих родителях. Я больше не могу. Или они уезжают, или я уезжаю.
Дима затушил сигарету и повернулся к ней.
— Ты серьёзно?
— Вполне. У меня сдают нервы. Я не сплю, не ем, не могу расслабиться. Это не жизнь.
— А что я им скажу? У них там ремонт, им некуда идти.
— Значит, найди выход. Сними им квартиру на время ремонта. Или сами пусть снимают. Но здесь они больше жить не могут.
— Ты предлагаешь выгнать моих родителей на улицу?
— Я предлагаю вернуть себе свой дом. Дима, посмотри на меня. Я похожа на себя? Я превратилась в злую, вечно уставшую бабу. Из-за чего? Из-за того, что меня никто не уважает в моём собственном доме.
Дима молчал, глядя в пол.
— Пожалуйста, — тихо добавила Наташа. — Если я тебе хоть что-то значу, реши это.
Она вышла, оставив его одного на кухне.
Утром в пятницу Наташа надеялась, что Дима поговорил с родителями. Но за завтраком всё было по-прежнему. Свёкор в её халате, свекровь командует, дети бегают. Дима сидел молча и ковырял яичницу.
Наташа поняла: разговора не было. Он не решился.
В субботу случилось то, что стало последней каплей. Наташа решила принять ванну, расслабиться. Она набрала воду, зажгла свечи, включила музыку. Легла в воду, закрыла глаза. Минут через пять дверь в ванную распахнулась без стука. На пороге стоял свёкор.
— О, ты тут. А я в туалет хотел. Дверь не заперто.
Наташа взвизгнула, прикрываясь руками.
— Вы что?! Выйдите немедленно!
Свёкор хмыкнул, но не уходил, разглядывая её.
— Чего кричишь-то? Не барыня, не впервой. Ладно, схожу на кухню, в раковину покакаю.
Он захлопнул дверь. Наташа сидела в воде, её трясло. Она выскочила из ванны, накинула халат (свой, который ей удалось отобрать и спрятать) и выбежала в коридор. Свёкор стоял у кухонной двери и ждал.
— Как вы посмели войти без стука? — закричала она.
— А чего стучать-то? Я думал, там никого.
— Я была там! Я мылась!
— Ну и что? Я старый, мне всё равно на тебя смотреть.
Тут из кухни вышла Раиса Петровна.
— Что за крик?
— Твой муж ворвался ко мне в ванну!
— Ой, да чего ты выдумываешь, — отмахнулась свекровь. — Коля, ты что, зашёл?
— Да по нужде хотел, а она там сидит. Не заперлась.
— Наташа, ну ты бы закрывалась, раз такая стеснительная. А то вечно у вас дверь не заперта, а мы виноваты.
Наташа посмотрела на них, потом на Диму, который вышел из спальни.
— Дима, ты это слышал?
Дима мялся.
— Нат, ну правда, надо закрываться.
— Я закрылась! Я щёлкнула замком! А замок сломан! Это вы его сломали, когда в первый день ломились!
— Не ломали мы, — буркнул свёкор. — Он сам сломался.
Наташа поняла, что они не видят ничего предосудительного. Для них она пустое место.
— Значит так, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Я даю вам неделю. Через неделю чтобы вас здесь не было. Если не съедете, я вызову полицию.
— Ого, какие мы грозные, — усмехнулся свёкор. — Полицию она вызовет. Дима, ты слышишь, что твоя жена говорит?
Дима подошёл к Наташе, взял её за локоть.
— Наташ, пойдём поговорим.
Он увёл её в спальню.
— Ты чего творишь? При родителях такое заявлять. Ты их вообще не уважаешь.
— А они меня уважают? Твой отец только что видел меня голой! И ему плевать!
— Ну что ты, он же не специально.
— Дима! — Наташа почти кричала. — Ты вообще видишь, что происходит? Я твоя жена. А ты позволяешь им всё. Я больше не могу. Выбирай: или они, или я.
Дима замолчал. Он долго смотрел в пол, потом поднял глаза.
— Наташ, ну как я их выгоню? Куда они пойдут? Там ремонт.
— Это не мои проблемы. Это твои родители. Ты и решай. А я устала быть терпилой.
Она вышла из спальни, оделась и ушла. Куда — сама не знала. Просто бродила по городу, пока не стемнело. Вернулась поздно ночью. В квартире было тихо. Дима спал на диване в зале. Родители, видимо, уже легли.
Наташа прошмыгнула в спальню, закрыла дверь и подпёрла её стулом. В эту ночь она почти не спала, прислушиваясь к каждому шороху.
Утром воскресенья она проснулась от того, что кто-то дёргал ручку двери.
— Наташа, открывай, мне убираться надо, — голос свекрови.
— Я сплю.
— Дело, подъём. Люди уже позавтракали, а ты дрыхнешь.
Наташа не ответила. Она лежала и смотрела в потолок. В голове стучало: неделя. Через неделю всё решится. Или они уйдут, или она. Третьего не дано.
Прошла неделя. Та самая неделя, которую Наташа дала родственникам, чтобы они съехали. Она считала дни, как заключённый считает дни до освобождения. Но ничего не менялось. Свёкор по-прежнему разгуливал в её халате, свекровь командовала на кухне, дети орали. Дима молчал.
В пятницу вечером Наташа вернулась с работы и не увидела никаких признаков сборов. Чемоданы так и стояли в прихожей, вещи висели на всех крючках. На кухне Раиса Петровна жарила котлеты, и чад стоял такой, что хоть топор вешай.
— Раиса Петровна, — сказала Наташа, стараясь говорить спокойно. — Вы помните, что я просила вас съехать до сегодняшнего дня?
Свекровь обернулась, вытирая руки о передник.
— Ой, Наташа, ты опять за своё? Мы же собрались, честное слово. Но тут такое дело: Коле на работе задержали зарплату, а нам за квартиру платить надо, вот и решили ещё немного пожить, пока деньгами не разживёмся. Ты же не против? Мы аккуратненько, тихонечко.
— Мы договаривались на неделю. Неделя прошла.
— Ну потерпи, милая. Свои же люди. Дима, скажи ей!
Из комнаты вышел Дима, как всегда, виноватый.
— Наташ, ну правда, давай ещё немного. Они копят на ремонт, им сложно.
— А мне не сложно? — Наташа повысила голос. — Я живу в чужом доме уже две недели. У меня нет личного пространства. Меня не уважают.
— Уважают, уважают, — закивала свекровь. — Мы тебя очень уважаем. Просто обстоятельства.
Наташа посмотрела на мужа. Он отвёл глаза.
— Ладно, — сказала она устало. — Ещё немного. Но давайте определим срок. Ещё одна неделя, максимум.
— Конечно, конечно, — обрадовалась свекровь. — Мы быстро.
Но Наташа уже не верила. Она понимала, что это никогда не кончится.
На следующий день, в субботу, она решила сделать себе подарок. Зашла в магазин косметики и купила новые духи. Французские, с нежным запахом пиона и бергамота. Дорогие, но она заслужила. Она представила, как вечером, когда все улягутся, она нальёт себе бокал вина, надушится и посидит в тишине. Хотя бы полчаса.
Духи она спрятала в шкаф, на самую верхнюю полку, под стопку свитеров. Чтобы никто не нашёл.
Вечером она ушла в ванну, снова закрывшись на щеколду, которую Дима наконец починил. Лежала в тёплой воде и слушала, как за стеной галдят родственники. Думала о духах. Как она откроет коробочку, побрызгает на запястья и вдохнёт этот райский аромат.
Когда она вышла, в квартире было подозрительно тихо. Свёкор смотрел телевизор, свекровь укладывала детей. Наташа прошмыгнула в спальню, прикрыла дверь и полезла в шкаф.
Стопка свитеров была сдвинута. Коробочка с духами стояла на полке, но была открыта. Наташа взяла флакон. Он был наполовину пуст. Она открыла крышечку, понюхала — тот самый запах. Но флакон явно кто-то использовал.
Сердце заколотилось. Она вышла в коридор. Из детской доносились голоса. Наташа распахнула дверь.
В комнате на полу сидела Лена, племянница. Перед ней стояли игрушки, а рядом — флакон её новых духов. Пустой.
— Что это? — спросила Наташа, показывая на флакон. Голос дрожал.
Лена испуганно посмотрела на неё.
— Это... я нашла.
— Где нашла?
— В шкафу. Там коробочка красивая. Я побрызгалась.
— Ты вылила половину флакона?
— Я немножко. И на куклу побрызгала, и на подушку.
Наташа сжала флакон так, что побелели костяшки. В комнату влетела Раиса Петровна.
— Что случилось? Опять крик?
— Ваша внучка взяла мои новые духи и вылила их, — процедила Наташа.
— Ой, да ладно, подумаешь, — отмахнулась свекровь. — Ребёнок играл. Ты что, жалеешь?
— Это не игрушки. Это стоит пять тысяч рублей.
— Пять тысяч? — присвистнула Раиса Петровна. — Да ты что, с ума сошла? Зачем такие дорогие покупать? Обычные же есть.
— Мои деньги. Я покупаю то, что хочу. И я не для того покупала, чтобы их выливали на куклу.
— Не ори на ребёнка, — повысила голос свекровь. — Леночка, иди сюда, не бойся. Тётя злая, но ты не слушай.
— Какая я ей тётя? — закричала Наташа. — Я ей вообще никто! И вы мне никто! Я требую, чтобы вы съехали немедленно!
На крик из зала прибежал свёкор, а из кухни — Дима.
— Что за базар? — спросил Николай Иванович.
— Твоя жена на Ленку орёт, — пожаловалась Раиса Петровна. — За духи, представляешь? Подумаешь, побрызгалась. Жалко ей.
Дима подошёл к Наташе.
— Наташ, ну успокойся. Я тебе новые куплю.
— Ты купишь? Ты вообще знаешь, сколько они стоят? И дело не в духах! Дело в том, что здесь никто не уважает мои вещи! Я прячу их на верхнюю полку, а они всё равно лезут!
— Лена маленькая, ей интересно, — вставила свекровь. — Не надо было прятать, надо было убирать подальше.
— Я убрала подальше! Это мой шкаф! Моя комната!
— Комната у вас общая, — вмешался свёкор. — Или ты забыла? Тут вообще-то Дима тоже живёт.
— А это мои вещи! — Наташа уже почти кричала.
— Наташ, не надо при детях, — тихо сказал Дима, беря её за локоть.
Она вырвала руку.
— Не трогай меня. Ты всегда их защищаешь. Ты ни разу не сказал им ни слова. Они тут уже две недели, они всё перевернули, они сломали замок, твой отец врывается ко мне в ванну, твоя мать переставляет посуду, а теперь эта девочка вылила мои духи. И ты молчишь!
— Я не молчу, я пытаюсь…
— Ты пытаешься угодить всем! А мне плевать! Я устала!
Тут Лена, которая стояла и смотрела на взрослых, вдруг сказала:
— А дядя Дима сам разрешил брать духи.
Все замерли. Наташа медленно повернулась к мужу.
— Что?
Дима побледнел.
— Я… она спросила, можно ли посмотреть коробочку красивую. Я сказал, что можно, если аккуратно. Я не знал, что там духи.
— Ты разрешил ей лезть в мой шкаф? — Голос Наташи стал ледяным.
— Я думал, там просто коробка какая-то. Она сказала, что хочет посмотреть.
— И ты полез? Ты открыл мой шкаф и дал ребёнку мои вещи?
— Наташ, ну не кипятись. Я же не знал.
— Ты не знал? А спросить меня? Или хотя бы подумать, что в моём личном шкафу могут быть мои личные вещи?
Раиса Петровна всплеснула руками:
— Дима, ну зачем ты полез? Надо было меня позвать, я бы посмотрела.
— Мам, да я просто…
— Хватит! — заорала Наташа. — Хватит! Я больше не могу! Либо они уезжают завтра же, либо я подаю на развод!
В комнате повисла тишина. Даже дети перестали дышать. Свёкор крякнул и почесал затылок. Свекровь округлила глаза.
— Ты слышал, Дима? — сказала она. — Она из-за каких-то духов разводом грозит. Ну и нервы у современной молодёжи.
Дима стоял белый как мел.
— Наташ, ты серьёзно?
— Абсолютно. Мне надоело быть чужой в собственном доме.
Она вышла из детской, зашла в спальню и захлопнула дверь. Села на кровать и уставилась в одну точку. Руки тряслись. Она слышала, как за дверью зашумели голоса. Свекровь что-то говорила, свёкор басил, Дима отвечал тихо.
Потом дверь в спальню приоткрылась. Вошёл Дима.
— Наташ, можно?
— Зачем? Чтобы снова сказать, что я не права?
— Я не говорю, что ты не права. Но развод… это слишком.
— Для меня нет. Я так жить не хочу.
— Они уедут, я обещаю. Дай им ещё немного времени.
— Ты уже обещал. Сколько можно?
Дима вздохнул и сел рядом.
— Я поговорю с ними завтра. Скажу, что пора.
— Я слышу это уже две недели.
— В этот раз серьёзно. Честно.
Наташа посмотрела на него. В его глазах была мольба. Но она уже не верила.
— Ладно, — сказала она. — Завтра. Если завтра они не начнут собираться, я пойду к юристу.
— К юристу? Зачем?
— Чтобы узнать, как выселить их законно. Квартира моя, я имею право.
Дима побледнел ещё сильнее.
— Наташ, не надо юриста. Я сам решу.
— Посмотрим.
Он вышел. Наташа осталась одна. Она подошла к шкафу, достала пустой флакон и долго смотрела на него. Потом положила в сумку. Завтра, если ничего не изменится, она пойдёт к юристу. Хватит. Терпение лопнуло.
Ночью она почти не спала. Слушала, как за стеной разговаривают родственники. Слышала голос свекрови: «Не дрейфь, сынок, не выгонит она нас. Куда мы денемся? Пропиши нас, и всё, тогда её мнение уже неважно». У Наташи похолодело внутри. Пропишут? Нет, этого нельзя допустить.
Утром она встала раньше всех. Тихо оделась, взяла сумку с документами и вышла, пока все спали. Нашла в телефоне адрес ближайшей юридической консультации и поехала туда.
В консультации сидела женщина лет пятидесяти, в очках, с усталым лицом. Выслушала Наташу, задала несколько вопросов.
— Квартира в вашей собственности? Когда приобрели?
— Да, моя. Досталась от бабушки пять лет назад. Мы с мужем поженились два года назад, я уже владела квартирой.
— Муж прописан?
— Да, он прописан. А его родители — нет.
— Отлично. Родственники мужа не имеют права проживать в вашей квартире без вашего согласия. Ваше согласие есть?
— Нет. Я не согласна.
— Тогда вы можете подать заявление в полицию о том, что посторонние лица незаконно вторглись в ваше жильё. Либо обратиться в суд о выселении. Но это долго. Есть более быстрый способ: вызвать участкового и зафиксировать факт проживания посторонних без вашего согласия. Участковый составит протокол, проведёт беседу. Обычно после визита полиции люди съезжают быстро.
— А если не съедут?
— Тогда суд. Но, судя по вашему рассказу, они боятся скандала. Думаю, полиции хватит.
Наташа кивнула, записала все рекомендации. Юрист добавила:
— И ещё. Если муж против выселения, это может осложнить отношения, но закон на вашей стороне. Вы собственник. Можете даже поменять замки, пока они на работе. Но это крайняя мера.
— Спасибо.
Наташа вышла из консультации с чувством, что у неё появилась опора. Теперь она знала, что делать.
Она вернулась домой к обеду. Дверь была открыта, изнутри слышались голоса. Она вошла и увидела, что родственники сидят на кухне, пьют чай. Дима был тут же.
— О, явилась, — сказала свекровь. — А мы уж думали, ты и вправду к юристу пошла.
Наташа промолчала, прошла в спальню. Дима зашёл за ней.
— Ты где была?
— У юриста.
Он побледнел.
— Наташ, зачем? Я же сказал, что поговорю с ними.
— Когда? Сегодня утром ты спал. А они уже обсуждали, как бы их прописать, чтобы я не могла выгнать.
Дима опустил глаза.
— Ты подслушивала?
— Случайно слышала. И это правда?
— Нет, что ты. Они просто так болтали.
— Дима, я устала врать самой себе. Они не уедут. Я знаю. Поэтому я буду действовать.
Она достала из сумки документы на квартиру и положила на стол.
— Завтра я вызываю участкового. Если они не съедут, пусть объясняются с полицией.
— Наташа, не надо! Я прошу тебя! Я сам их уговорю.
— У тебя было две недели. Всё. Решение принято.
Она вышла из спальни, оставив его одного. На кухне родственники замолчали и проводили её взглядами. Наташа прошла в ванную, закрылась и долго смотрела на себя в зеркало. Глаза красные, под глазами круги. Она не узнавала себя.
Вечером никто не разговаривал. Свёкор ушёл смотреть телевизор в зал, свекровь возилась с детьми, Дима сидел на кухне и курил в форточку. Наташа лежала в спальне и ждала утра.
Завтра всё решится.
Утро понедельника началось с того, что Наташа проснулась раньше всех. Даже Раиса Петровна ещё спала, и в квартире стояла та редкая тишина, по которой Наташа так скучала. Она лежала и смотрела в потолок, слушая, как тикают часы на стене. Сердце билось где-то в горле.
Сегодня всё решится.
Она встала, тихо оделась и вышла на кухню. Налила себе кофе, села у окна. За спиной послышались шаги. Вошёл Дима, взъерошенный, с красными глазами — видно, тоже не спал.
— Наливай, — сказал он, садясь напротив.
Она молча налила ему кофе. Он долго мешал ложкой, хотя сахара не клал.
— Наташ, давай ещё раз поговорим.
— О чём?
— О том, чтобы не вызывать полицию. Я серьёзно поговорю с ними сегодня. Они уедут.
— Дима, сколько можно? Ты говорил это уже сто раз.
— В этот раз по-другому. Я скажу, что мы с тобой на грани развода. Они не захотят, чтобы их сын разводился.
— А ты не думал, что им плевать? Им плевать на тебя, на меня, на наш брак. Им важно только одно: чтобы им было удобно.
Дима опустил голову.
— Ты несправедлива.
— Я справедлива. Я устала быть справедливой. Я хочу жить.
Она допила кофе и встала.
— Через час я звоню участковому. У них есть время собрать вещи до его приезда. Если соберутся — хорошо. Если нет — пусть объясняются.
Она вышла из кухни, оставив его одного. Проходя мимо зала, услышала, как там заворочался свёкор. Скоро все проснутся.
Час пролетел незаметно. Наташа сидела в спальне и смотрела на телефон. Родственники уже встали, на кухне гремела посудой свекровь, дети бегали по коридору. Дима, судя по голосам, разговаривал с родителями. Наташа прислушалась, но слов было не разобрать.
Она набрала номер участкового, который ей дали в консультации. Объяснила ситуацию. Участковый, судя по голосу мужчина средних лет, устало вздохнул.
— Такие вызовы у нас каждый день. Приеду через час. Если они не собственники и не прописаны, будем выдворять.
— Спасибо.
Она положила трубку и вышла в коридор. На кухне замолчали. Она зашла туда. За столом сидели все: свёкор с ложкой, свекровь с чашкой, Дима с сигаретой (курил в форточку, хотя она просила не делать этого на кухне), дети ковырялись в тарелках.
— Я вызвала участкового, — сказала Наташа ровным голосом. — Будет через час.
Свекровь поперхнулась чаем. Свёкор опустил ложку. Дима побледнел.
— Ты что, с ума сошла? — зашипела Раиса Петровна. — Какой участковый? Мы тебе кто, преступники?
— Вы посторонние люди, которые незаконно проживают в моей квартире без моего согласия.
— Да какое незаконно? Мы у сына живём! Дима, скажи ей!
Дима молчал, глядя в стол.
— Дима! — крикнула свекровь. — Ты чего молчишь? Мать защищать надо!
— Мам, я… — он запнулся.
— Что ты? Ты мужик или тряпка? Жена командует, а ты молчишь?
Наташа скрестила руки на груди.
— У вас есть час, чтобы собрать вещи и уехать. Если уедете сами, не будет скандала. Если нет — будет протокол, объяснения, может, даже штраф.
— Штраф? — вскинулся свёкор. — Ты нам штрафом грозишь? Да я тебя, мелкая, научу старших уважать!
Он встал из-за стола, и Наташа невольно сделала шаг назад. Но он не подошёл, только грохнул кружкой об стол так, что чай расплескался.
— Коля, не кипятись, — запричитала свекровь, хватаясь за сердце. — У меня давление подскочит. Наташа, ты ж меня в гроб вгонишь!
— Это ваш выбор, — сказала Наташа, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Час.
Она вышла из кухни и заперлась в спальне. Села на кровать, прислушиваясь. На кухне начался скандал. Кричала свекровь, басил свёкор, Дима что-то говорил тихо, потом его перебивали. Дети плакали.
Наташа сидела и смотрела на часы. Минуты тянулись бесконечно.
Через полчаса в дверь спальни постучали.
— Наташ, открой, — голос Димы.
Она открыла. Он стоял бледный, с мокрым лбом.
— Они согласны уехать, — сказал он. — Но просят дать им два дня, чтобы найти квартиру.
— Нет.
— Наташ, ну куда они поедут сейчас? У них денег нет, знакомые все в деревне. Дай им хотя бы до вечера.
— До вечера? Чтобы они позвонили кому-то и придумали новый план? Чтобы свёкор сломал замок и сделал вид, что они никуда не собираются? Нет, Дима. Час я сказала — значит, час.
— Ты бессердечная! — крикнул он вдруг. — Это мои родители! Я их люблю!
— А меня ты не любишь? — тихо спросила Наташа. — Меня, которая две недели терпела твоего отца в своём халате, твою мать, переставляющую мою посуду, детей, ломающих мои вещи? Меня, которая ночевать боялась в собственной спальне? Ты меня любишь?
Дима молчал, глядя в пол.
— Вот видишь, — сказала Наташа. — Ты даже не знаешь, что ответить.
Она закрыла дверь перед его носом.
Ровно через час в дверь позвонили. Наташа пошла открывать. На пороге стоял участковый — полный мужчина в форме, с усталым лицом и папкой под мышкой.
— Здравствуйте. Вызывали?
— Да, проходите.
Он вошёл, оглядел гору чемоданов в прихожей, обувь, куртки.
— Многолюдно у вас.
— Именно поэтому и вызвала.
Из кухни вышли родственники. Свекровь сразу запричитала:
— Товарищ участковый! Хорошо, что вы пришли! Посмотрите на неё, на невестку нашу! Она нас, стариков, на улицу выгоняет! С детьми малыми! Куда нам идти?
Участковый поднял руку, останавливая её.
— Давайте по порядку. Вы — собственник? — обратился он к Наташе.
— Да. Вот документы.
Она протянула ему свидетельство о праве собственности. Он внимательно изучил, кивнул.
— А вы кто будете?
— Мы родители её мужа! — выступил вперёд свёкор. — У нас дома ремонт, мы временно, она сама согласилась!
— Я не соглашалась, — твёрдо сказала Наташа. — Меня поставили перед фактом. Я пришла с работы, а они уже жили здесь. Две недели терпела, но больше не могу. Они не уважают мои вещи, не считаются со мной, нарушают мои личные границы.
— Какие границы? — всплеснула руками свекровь. — Мы культурно живём, не пьём, не курим, детей воспитываем. А она скандалит из-за каждой мелочи!
— Из-за мелочей? — Наташа повысила голос. — Ваш муж врывался ко мне в ванну, когда я мылась! Ваша внучка вылила мои духи за пять тысяч! Вы переставили всю посуду, сломали замок, курите на балконе и тушите окурки в мои цветы! Это мелочи?
Участковый вздохнул и достал блокнот.
— Граждане, вы прописаны здесь?
— Нет, — буркнул свёкор.
— То есть не имеете регистрации?
— А зачем нам регистрация? Мы у сына временно.
— Временно можно жить только с согласия собственника. Собственник согласия не даёт. Значит, вы находитесь здесь незаконно.
— Да какое незаконно?! — взвилась свекровь. — Мы не воры, не бандиты! Мы родители!
— Родители или нет, закон един для всех, — устало сказал участковый. — Если собственник против, вы обязаны покинуть помещение.
— И куда мы пойдём? На улицу? С детьми?
— Это ваши проблемы. Предупреждаю официально: вы должны выселиться в течение суток. Если не выселитесь, собственник имеет право подать в суд, и тогда вас выселят принудительно, с приставами. И ещё штраф заплатите за нарушение правил проживания.
Свёкор побагровел.
— Да я этой… — он шагнул к Наташе, но участковый встал между ними.
— Спокойно, гражданин. Ещё одно движение — поедете в отделение разбираться.
— Коля, не надо! — закричала свекровь. — У меня сердце!
Она схватилась за грудь и начала медленно оседать на пол. Дети заревели. Дима бросился к матери.
— Мама! Мамочка! Воды!
Свекровь лежала на полу, закатив глаза, и тяжело дышала. Участковый наклонился, пощупал пульс.
— Жива. Скорую вызывать?
— Не надо скорую, — прошептала свекровь, открывая один глаз. — Я потихоньку.
Наташа смотрела на эту сцену и чувствовала странное спокойствие. Она знала, что это игра. Раиса Петровна уже падала в обморок на прошлой неделе, когда Наташа отказалась мыть за всеми посуду. Тогда она тоже полежала минут пять и встала как ни в чём не бывало.
— Вставайте, — сказала Наташа. — Не надо спектаклей.
— Как ты смеешь?! — заорал Дима, поднимая на неё глаза, полные ненависти. — Матери плохо, а ты!
— Ей не плохо. Она притворяется. Как и всегда.
Свекровь тут же открыла оба глаза.
— Ах ты неблагодарная! Я для неё старалась, борщи варила, квартиру убирала, а она!
— Вы переставляли мои вещи и оставляли горы грязной посуды. Это не уборка.
Участковый устало потёр лицо.
— Короче, так. Я составил протокол. Граждане, вам даётся 24 часа на освобождение помещения. Если завтра в это же время вы здесь будете, я приеду снова, но уже с нарядом и буду составлять административный протокол. А это уже серьёзно. Советую не затягивать.
Он протянул Наташе бумажку.
— Вот номер протокола. Если будут проблемы — звоните.
— Спасибо.
Участковый ушёл. В квартире повисла тяжёлая тишина. Свекровь сидела на полу и смотрела в одну точку. Свёкор стоял у окна и сжимал кулаки. Дети притихли и жались друг к другу. Дима смотрел на Наташу так, будто видел её впервые.
— Ты довольна? — спросил он тихо.
— Да, — ответила Наташа. — Наконец-то.
Она зашла в спальню и закрыла дверь. Села на кровать и только тогда заметила, что у неё трясутся руки. Она сделала глубокий вдох, потом ещё один. Слёзы подступили к глазам, но она сдержала их. Не время.
За дверью началось движение. Загремели чемоданы, зашуршали пакеты. Слышались приглушённые голоса: свекровь что-то шипела на мужа, тот огрызался, Дима пытался их успокоить. Дети хныкали.
Наташа сидела и слушала этот шум. Через полчаса в дверь постучали.
— Наташ, открой, — голос свекрови.
Она открыла. Раиса Петровна стояла с сумкой в руках, злая, красная.
— Мы уезжаем. Но ты запомни: ты разбила семью. Дима тебе этого не простит. Мы тебе не простим.
— Я запишу, — спокойно сказала Наташа.
— Змея, — выплюнула свекровь и пошла к выходу.
Чемоданы выносили втроём: свёкор, Дима и даже старшая девочка тащила маленькую сумочку. Проходя мимо Наташи, свёкор бросил на неё тяжёлый взгляд, но ничего не сказал. Дети прошмыгнули быстро, даже не попрощавшись.
Дима занёс последний чемодан в лифт и вернулся в квартиру. Лицо у него было серое, губы сжаты.
— Всё, — сказал он, закрывая дверь. — Довольна?
Наташа посмотрела на него.
— А ты? Ты доволен, что две недели делал вид, что ничего не происходит?
— Я пытался сохранить мир.
— Ты пытался сохранить удобство для себя. Чтобы мама не ругала, чтобы я не кричала. А в итоге проиграли все.
Дима прошёл на кухню, сел за стол. Наташа пошла за ним. На кухне было грязно: немытая посуда, крошки, жирные пятна, окурки в банке из-под кофе.
— Я буду убираться, — сказала Наташа. — Но сначала мы поговорим.
— О чём?
— О нас. О том, что было. О том, что будет.
Дима поднял на неё глаза.
— А что будет? Ты выгнала моих родителей. Ты унизила их при участковом. Ты поставила мне ультиматум. После этого ты думаешь, что у нас может что-то быть?
— А ты думаешь, что можно было дальше так жить? Когда твой отец заходит ко мне в ванну, а ты молчишь? Когда твоя мать переставляет мои вещи, а ты говоришь, что я слишком чувствительная? Когда твоя племянница выливает мои духи, а ты разрешил ей лазить в мой шкаф?
— Я не знал, что там духи.
— А если бы знал? Ты бы запретил?
Дима промолчал. Наташа усмехнулась.
— Вот видишь. Ты даже не знаешь, где твоё место. Ты всё ещё мамин сынок, а не мой муж.
— Не смей так говорить!
— А как говорить? Скажи мне, как? Я две недели терпела, ждала, что ты очнёшься, что защитишь меня. Но ты каждый раз выбирал их. Даже сегодня, когда участковый пришёл, ты был на их стороне.
— Потому что они мои родители!
— А я твоя жена! Или это уже не считается?
Дима встал, подошёл к окну, закурил прямо на кухне. Наташа не стала делать замечание. Пусть.
— Я не знаю, что делать, — сказал он, не оборачиваясь.
— Я знаю. Ты должен решить, кто тебе важнее. Я или они. Если они — мы разводимся. Если я — ты идёшь к ним и говоришь, что отныне мы живём отдельно и они приходят только по приглашению.
— Ты ставишь условия.
— Я ставлю границы. Которые ты так и не научился ставить.
Дима молча курил, глядя в окно. Наташа смотрела на его спину и понимала, что, возможно, это конец. Но странное дело — ей не было страшно. Впервые за долгое время она чувствовала, что дышит полной грудью.
Она встала, взяла мусорное ведро и начала собирать со стола грязные тарелки. Дима не двигался. Так они и стояли: она убирала, он курил, и между ними была пропасть шириной в две недели ада.
К вечеру Наташа вымыла всю кухню, перетрясла шкафы, выкинула чужие зубные щётки и старые тапки, оставленные родственниками. Дима ушёл куда-то и вернулся поздно, молча лёг на диван в зале.
Наташа легла в спальню одна. Впервые за долгое время дверь была не заперта. Она лежала и слушала тишину. Никто не храпел за стеной, не бегали дети, не гремела посуда. Только тикали часы да где-то за окном шумели машины.
Завтра будет новый день. Что он принесёт — она не знала. Но знала одно: свой дом она больше никому не отдаст.
Неделя после выселения пролетела как один длинный, тягучий день. Наташа отмывала квартиру с какой-то одержимостью. Она перестирала все шторы, выскребла плиту, выбросила чужую кружку, из которой пил свёкор, и купила новый коврик в ванную. Старый, на котором стояли тапки родственников, полетел в мусоропровод.
Квартира дышала. Стало просторно, светло и тихо. Но тишина эта была тяжёлой, как бетонная плита.
Дима жил на диване. Спал там же, укрываясь пледом, который Наташа когда-то покупала для пикников. Он почти не разговаривал с ней, только сухие фразы: «где мои носки», «ужин есть», «я ушёл». Наташа пыталась пробить эту стену, но каждый раз натыкалась на ледяное молчание.
В среду вечером она не выдержала.
— Дима, мы так и будем жить? — спросила она, войдя в зал. Он сидел в телефоне, листая ленту.
— А как ты хочешь? — не поднимая глаз.
— Я хочу поговорить. По-человечески.
— О чём? О том, как ты выгнала моих родителей? О том, как опозорила их перед участковым? Я это уже слышал.
— Я не выгоняла, я защищала свой дом. И свой брак, между прочим.
Дима усмехнулся, отложил телефон.
— Брак? Ты поставила ультиматум: или они, или ты. Ты заставила меня выбирать. Это называется защита брака?
— А что мне оставалось? Смотреть, как они уничтожают всё, что мне дорого? Твой отец в моём халате, твоя мать переставляет мою посуду, дети ломают мои вещи. И ты молчишь.
— Я не молчал. Я просил тебя потерпеть.
— Я терпела две недели. Две недели ада. И ты ни разу не сказал им: «Хватит». Ты боялся.
— Я не боялся. Я уважаю родителей.
— А меня уважать не надо, да?
Дима встал и подошёл к окну.
— Наташ, я не знаю, что тебе сказать. Ты права, они перегнули. Но ты тоже перегнула. Вызвать полицию на своих — это… Это слишком.
— А что мне оставалось? Ты не решал проблему. Ты тянул резину. Кто-то должен был её решить.
— Вот ты и решила. Молодец.
Он вышел из зала, и разговор закончился, так толком и не начавшись.
В четверг Наташа вернулась с работы и застала Диму на кухне. Он разговаривал по телефону и, увидев её, резко замолчал.
— Я перезвоню, — сказал он и сбросил звонок.
— Кто звонил? — спросила Наташа, снимая пальто.
— Никто. Мама.
— Как они?
— Нормально. Снимают комнату у какой-то тётки в коммуналке. Тесно, грязно, но живут.
Наташа промолчала. Она знала, что любое её слово сейчас будет использовано против неё.
— Они про тебя спрашивали, — добавил Дима, глядя в сторону.
— И что?
— Ничего. Сказали, что ты змея, но это я и сам знаю.
— Дима…
— Всё нормально. Я просто сказал, как есть.
Он ушёл в зал, оставив Наташу одну на кухне. Она села за стол и долго сидела, глядя в одну точку. Что-то надломилось. Тот Дима, которого она любила, тот, с кем они смеялись по ночам и строили планы, исчез. Осталась только обида и холод.
В пятницу вечером случилось то, что должно было случиться. Наташа пришла с работы пораньше, надеясь застать Диму и поговорить нормально, без криков и упрёков. Она купила его любимое пиво и пиццу. Вошла в квартиру и услышала голоса из зала.
Голос Димы. И ещё один. Женский.
Сердце ёкнуло. Она тихо разулась и подошла к двери.
— Мам, ну ты пойми, она не со зла, — говорил Дима. — Просто устала очень, нервы сдали.
— А у нас нервы не сдают? — голос свекрови. — Мы там в этой конуре сидим, дети кашляют, сырость, а она тут в чистоте нежится. И ты туда же, мать забыл.
— Я не забыл, мам. Но что я сделаю? Квартира её.
— А ты мужик или кто? Давно пора было её на место поставить. Прописаться и жить спокойно. А ты всё боишься.
— Мам, это незаконно. Она собственник.
— Закон — что дышло. Куда повернул, туда и вышло. Ты бы настоял, глядишь, и не выгнала бы.
Наташа вошла в зал. На диване сидела Раиса Петровна, перед ней на журнальном столике стояла чашка чая. Рядом лежал пакет с продуктами.
— О, явилась, — сказала свекровь, даже не думая вставать. — А мы тут с сыном разговариваем.
— Я вижу, — Наташа поставила сумку с пиццей на пол. — Раиса Петровна, вы зачем пришли?
— К сыну пришла. Или мне уже и к сыну нельзя?
— Можно. Но обычно предупреждают.
— А что предупреждать? Я своему сыну всегда рада, и дверь для меня всегда открыта. Или ты теперь и это запретишь?
Наташа посмотрела на Диму. Он сидел с каменным лицом и не вмешивался.
— Дима, — сказала Наташа. — Мы договаривались, что они приходят только по приглашению.
— Она пришла меня навестить, — буркнул Дима. — Я имею право видеть мать?
— Имеешь. Но мы договаривались.
— Это ты договаривалась. Я не подписывал.
Раиса Петровна довольно улыбнулась.
— Вот видишь, дочка, как оно бывает. Ты командуешь, а слушать тебя никто не обязан.
Наташа сжала зубы.
— Сколько вы планируете пробыть?
— А что, выгонять будешь? Полицию снова вызовешь? Вызывай. Я не боюсь. Я к сыну пришла, имею право.
— Вы имеете право находиться в гостях разумное время. И предупреждать о визите.
— Ой, умная какая, — свекровь встала, поправила кофту. — Ладно, Дима, я пойду. Видишь, не рады нам тут. А я тебе пирожков принесла, в пакете. Кушай, не забывай мать.
Она направилась к выходу. Наташа стояла в коридоре, перекрывая проход.
— Пропусти, — сказала свекровь.
— Уходите и больше не приходите без звонка.
— А то что?
— А то я снова вызову полицию.
Свекровь усмехнулась, обошла Наташу и вышла, громко хлопнув дверью.
Наташа повернулась к Диме. Он сидел на диване и смотрел в пол.
— Ты её пригласил?
— Она сама пришла.
— И ты не сказал мне?
— А что говорить? Она пришла, чаю попила и ушла. Ничего страшного.
— Дима, мы договаривались!
— Это ты договаривалась. Я не договаривался. Я не могу запретить матери прийти ко мне домой.
— Это наш дом.
— Ты так думаешь? — он поднял на неё глаза. — После того как ты выгнала моих родителей, я здесь как гость. На диване сплю, разговариваю с тобой через слово. Какой это наш дом? Это твой дом. А я так, квартирант.
Наташа подошла и села рядом.
— Дима, я не хочу, чтобы ты был квартирантом. Я хочу, чтобы мы были вместе. Но для этого ты должен понять: мы — семья. Не ты и твои родители, а мы с тобой. Если мы не защитим наши границы, нас сомнут.
— Ты уже всё защитила. Без меня.
Он встал и ушёл на кухню. Наташа осталась одна в зале. Пицца остывала в пакете, пиво осталось невыпитым.
Ночью она долго не могла уснуть. Слушала, как за стеной ворочается Дима. Думала о том, что будет дальше. О том, что брак трещит по швам, и она не знает, как это починить.
Утром в субботу она проснулась от запаха еды. Вышла на кухню и увидела Диму, который жарил яичницу.
— Проснулась? Садись есть.
Она села за стол. Он поставил перед ней тарелку, налил кофе.
— Давай поговорим, — сказал он, садясь напротив. — Спокойно.
— Давай.
— Я подумал. Ты права в том, что они перегнули. Я это вижу. Но ты не права в том, как ты это сделала. Полиция, скандал, унижение при всех. Это было слишком.
— А что мне оставалось? Ты не решал.
— Я знаю. Я был слаб. Прости.
Наташа удивилась. Дима редко извинялся.
— Я тоже была резка, — сказала она. — Но я не могла иначе. Я задыхалась.
— Я понимаю. Теперь понимаю.
Он помолчал.
— Но с родителями мне надо как-то общаться. Они мои родители. Я не могу их просто вычеркнуть.
— Я и не прошу вычеркнуть. Я прошу, чтобы они уважали наш дом. Чтобы не приходили без спроса, не лезли в наши вещи, не учили нас жить.
— Я поговорю с ними. Ещё раз.
— Хорошо.
Они доели завтрак в тишине. Но это была уже не та тяжёлая тишина, а какая-то другая, осторожная. Как будто оба боялись спугнуть хрупкое перемирие.
Днём Дима ушёл к родителям. Наташа осталась одна, ждала. Нервничала, пила чай, смотрела в окно. Вернулся он через три часа, уставший и злой.
— Ну как? — спросила она.
— Нормально. Поговорил.
— И что они?
— Мама плакала, отец молчал. Сказали, что больше не придут без звонка. Но про тебя говорили гадости.
— Я привыкла.
— Наташ, я прошу тебя: если они позвонят и спросят, можно ли прийти, разрешай иногда. Не часто, но разрешай. Им тоже тяжело. Они в коммуналке, дети болеют, денег нет.
— Я подумаю.
Вечером они вместе смотрели телевизор. Впервые за долгое время. Дима сидел рядом, и Наташа положила голову ему на плечо. Он не отодвинулся. Казалось, лёд тронулся.
Но в воскресенье утром раздался звонок. Наташа взяла трубку — это была Раиса Петровна.
— Наташа, здравствуй, — голос сладкий, приторный. — Мы тут подумали с отцом и решили извиниться. Можно нам прийти сегодня, поговорить? Мирно, по-семейному. Обещаем вести себя хорошо.
Наташа замялась.
— Я спрошу у Димы.
— А чего спрашивать? Ты хозяйка, ты решай. Мы ненадолго, на часок.
— Хорошо. Приходите.
Она положила трубку и пошла к Диме.
— Твои родители хотят прийти. Извиниться.
Дима удивился.
— Правда?
— Сказали, что будут вести себя хорошо.
— Ну давай попробуем. Ради мира.
Они убрались в квартире, Наташа даже испекла пирог, чтобы показать, что она не злая. К двум часам пришли гости. Свёкор с большим букетом хризантем, свекровь с коробкой конфет. Детей не взяли — оставили с соседкой.
— Здравствуй, Наташенька, — пропела Раиса Петровна, протягивая конфеты. — Это тебе. Прости нас, если что не так. Мы погорячились.
— Спасибо, — Наташа взяла конфеты. — Проходите.
Сели за стол. Свёкор молчал, крутил в руках шапку. Свекровь говорила за двоих: как им тяжело в коммуналке, как дети скучают по простору, как они поняли свои ошибки.
— Мы уважаем твои границы, — сказала она под конец. — Больше без спроса не придём. Но ты уж нас не забывай, зови иногда. Мы же семья.
Наташа кивнула. Вроде бы всё шло мирно. Дима сидел довольный, что конфликт улажен.
Но когда свекровь пошла в туалет, Наташа заметила, что дверь в спальню приоткрыта. Она точно помнила, что закрывала её. Заглянула — в спальне никого. Но на туалетном столике лежала её новая помада, которую она купила взамен испорченной. И помада была открыта.
Наташа вышла в коридор как раз в тот момент, когда из туалета выходила свекровь.
— Раиса Петровна, вы заходили в спальню?
— Я? Нет, что ты. Зачем мне?
— А помада открыта.
— Не знаю, деточка. Может, ты сама забыла закрыть.
Наташа посмотрела на свекровь. Та смотрела прямо и невинно, но в глазах плясали бесенята.
— Мы же договорились, — тихо сказала Наташа.
— О чём? Я ничего не трогала. Ты меня подозреваешь? После того как я пришла мириться?
Из кухни вышел Дима.
— Что случилось?
— Ничего, — быстро сказала свекровь. — Наташа думает, что я её помаду трогала. Но я не трогала. Видимо, сама испачкала и забыла.
Наташа сжала кулаки. Она точно помнила, что помада лежала закрытая. Но доказать ничего не могла.
— Ладно, — сказала она. — Забудьте.
Они ещё посидели полчаса и ушли. Дима провожал их до лифта, а когда вернулся, Наташа стояла в спальне и смотрела на помаду.
— Она заходила сюда, — сказала Наташа. — Я уверена.
— Наташ, ну зачем ей твоя помада? У неё своя есть.
— Она просто хотела показать, что ей всё равно. Что она может заходить куда хочет.
— Тебе показалось.
— Дима, я не сумасшедшая. Я помню, что закрывала помаду. Я всегда её закрываю.
Он вздохнул.
— Ну и что ты хочешь? Чтобы я опять с ними ругался? Только помирились.
— Я хочу, чтобы ты мне верил.
— Я верю, что тебе так кажется. Но может, правда забыла?
Наташа поняла, что спорить бесполезно. Она убрала помаду в ящик и закрыла его на ключ. Ключ положила в карман.
Вечером они снова молчали. Дима смотрел телевизор, Наташа читала книгу. Но ни один не мог сосредоточиться. Напряжение висело в воздухе, как перед грозой.
Около одиннадцати позвонил телефон. Наташа взяла трубку — снова Раиса Петровна.
— Наташа, извини, что поздно. Мы тут с Колей переживаем, как ты там. Не обижаешься?
— Всё нормально.
— А помаду нашла? Может, правда сама потеряла? А то я переживаю, вдруг ты на меня думаешь.
— Не думаю. Спокойной ночи.
Она положила трубку. Сердце колотилось. Этот звонок был не про помаду. Это была проверка. Свекровь хотела убедиться, что её план сработал, что посеяла сомнение.
Наташа посмотрела на Диму. Он сидел в телефоне, не обращая на неё внимания. И вдруг она поняла: ничего не изменилось. Родственники ушли, но война только начинается. И главное поле битвы — её муж. Который до сих пор не знает, на чьей он стороне.
Она легла спать, но долго ворочалась. Где-то за стеной слышалась музыка из телевизора. Дима не шёл в спальню. Спал на диване, как и всю эту неделю.
Утром понедельника началась обычная жизнь. Наташа ушла на работу, Дима сказал, что у него выходной. В обед она ему позвонила спросить, купить ли продукты. Телефон был выключен.
Она позвонила на домашний — никто не брал трубку.
Тревога закралась в душу. Она отпросилась с работы и поехала домой.
Дверь была заперта изнутри. Она открыла своим ключом, вошла. В прихожей стояли чужие ботинки. Две пары. Маленькие кеды и разношенные мужские ботинки свекра.
Из зала доносился смех и работающий телевизор.
Наташа медленно разулась, прошла в зал и замерла в дверях.
На её диване сидел свёкор в её халате. Рядом с ним — свекровь с чашкой чая. На полу играли дети. А Дима сидел в кресле и улыбался.
— О, Наташа пришла! — радостно воскликнула свекровь. — А мы тут решили сделать тебе сюрприз. Приехали на денёк, пока ты на работе, помочь по дому, убраться. Дима нас впустил.
Наташа перевела взгляд на мужа. Он улыбался, но улыбка была виноватой.
— Сюрприз, — сказал он. — Ты же не против? Они ненадолго. До вечера.
Наташа стояла в дверях и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Всё повторилось. Снова. Она посмотрела на свёкра в своём халате, на свекровь, которая уже хозяйничала на её кухне, на детей, которые бегали по её коридору, и на мужа, который снова их впустил, не спросив.
В голове стучала одна мысль: это никогда не кончится.
Наташа стояла в прихожей и смотрела на эту картину. Свёкор в её халате, свекровь с чашкой, дети на полу, муж в кресле. Всё как в тот первый день. Только теперь она знала, что это не случайность и не временные трудности. Это система. Это война на истощение, которую она никогда не выиграет, потому что против неё играет её же муж.
— Дима, — сказала она тихо, но так, что все обернулись. — Можно тебя на минуту?
Он встал, виновато улыбаясь родителям, и подошёл к ней.
— Наташ, я хотел тебе сказать, но ты была на работе. Они приехали просто в гости, на пару часов. Я не думал, что ты так рано вернёшься.
— На пару часов?
— Ну да. Посидеть, пообщаться. Внуков показать.
— Дима, ты помнишь наш разговор? Помнишь, что мы обсуждали?
— Помню. Но это же просто гости. Что такого?
— То, что ты не спросил меня. То, что я прихожу и снова вижу твоего отца в своём халате. То, что мы снова возвращаемся в начало.
— Наташ, ну не начинай. При детях.
Она посмотрела в зал. Свекровь делала вид, что увлечена детьми, но уши у неё горели. Свёкор демонстративно уставился в телевизор.
— Пусть они уходят, — сказала Наташа. — Сейчас.
— Наташ…
— Сейчас. Или я ухожу.
Дима побледнел.
— Ты серьёзно?
— Никогда не была серьёзнее.
Он постоял секунду, потом вернулся в зал. Наташа не слышала, что он говорил родителям, но через минуту они начали собираться. Свёкор громко возмущался, свекровь поддакивала, дети захныкали. Но они ушли. Дверь захлопнулась.
Дима вернулся в коридор, где стояла Наташа.
— Довольна?
— Нет.
— Чего тебе ещё?
— Мне нужен ответ, Дима. Прямо сейчас. Ты со мной или с ними?
— Опять ультиматум?
— Это не ультиматум. Это вопрос. Я должна знать, есть ли у нас будущее.
Он молчал долго. Смотрел в пол, потом на неё, потом снова в пол.
— Я не могу их бросить, — сказал он наконец. — Они мои родители.
— А я твоя жена. Или уже нет?
— Ты моя жена. Но и они моя семья.
— Тогда выходит, что у нас с тобой нет своей семьи. Есть ты и твои родители, и я где-то прилагаюсь.
— Наташ, ну почему ты так всё усложняешь?
— Потому что я устала быть третьей лишней в собственном доме.
Она прошла в спальню, достала чемодан и начала кидать в него вещи. Дима зашёл следом.
— Ты что делаешь?
— Собираюсь.
— Куда?
— К подруге. Пока не решу, что дальше.
— Наташ, не надо. Давай поговорим.
— Мы говорили. Две недели говорили. Месяц говорили. Я устала говорить.
Она застегнула чемодан и пошла к выходу. Дима перегородил дорогу.
— Не пущу.
— Убери руку.
— Наташ, останься. Я попрошу родителей больше не приходить без спроса.
— Ты уже просил. И впустил их сегодня, пока я на работе.
— Они пришли, я не мог выгнать.
— Мог. Но не захотел.
Она обошла его, открыла дверь и вышла. Лифт долго не приезжал, она потащила чемодан вниз по лестнице. Дима стоял на площадке и смотрел ей вслед. Так и не окликнул.
Наташа приехала к подруге Ире. Та открыла дверь, увидела чемодан и молча обняла её.
— Проходи. Расскажешь.
Она рассказала всё. Ира слушала, качала головой, подкладывала чай.
— И что теперь? — спросила Ира.
— Не знаю. Домой не хочу. Там всё пропитано ими.
— А Дима?
— А что Дима? Он сделал выбор. Не в мою пользу.
— Может, одумается?
— Может. Но я уже не верю.
Наташа прожила у Иры три дня. Дима звонил, писал, просил вернуться. Она не отвечала. На четвёртый день он пришёл сам.
— Наташ, поговорим?
— Говори.
— Я всё понял. Я был неправ. Я поставил родителей выше тебя. Прости.
— Это уже было.
— В этот раз по-другому. Я сказал им, что мы больше не будем видеться какое-то время. Что нам надо разобраться в семье. Они обиделись, но я настоял.
Наташа посмотрела на него. Он выглядел искренним. Уставшим, похудевшим, но искренним.
— И что дальше?
— Дальше я хочу, чтобы ты вернулась. Мы начнём сначала. Только ты и я.
— А они?
— Они будут приходить только по приглашению. По обоюдному. Если ты не захочешь — не придут.
Наташа молчала долго. Ира сидела в другой комнате и делала вид, что читает книгу, но на самом деле слушала.
— Хорошо, — сказала Наташа. — Я вернусь. Но это последний шанс. Если что-то подобное повторится — я подам на развод.
— Не повторится. Обещаю.
Она собрала вещи и поехала домой.
Квартира встретила её чистотой и тишиной. Дима постарался: вымыл полы, навёл порядок, даже цветы новые купил. Наташа прошлась по комнатам. Всё было на своих местах. Халат свёкра исчез, чужие кружки тоже. Дышалось легко.
Вечером они сидели на кухне, пили чай и разговаривали. О работе, о планах, о чём угодно, только не о родителях. Наташа почти поверила, что всё наладилось.
Неделя прошла спокойно. Дима был внимателен, заботлив, каждый день приходил с работы пораньше. Они вместе готовили ужин, смотрели фильмы, разговаривали до ночи. Наташа начала оттаивать.
В субботу утром Дима сказал:
— Наташ, сегодня приедут мои родители. Ненадолго. Я их пригласил, потому что хочу, чтобы мы нормально пообщались, без конфликтов. Ты как?
Она замерла.
— Ты обещал спрашивать.
— Я спрашиваю.
— Я против.
— Но почему? Они хотят помириться по-настоящему.
— Дима, я не готова.
— Когда ты будешь готова? Через месяц? Через год? Они мои родители. Я не могу их не видеть.
— Ты можешь видеться с ними где угодно, но не здесь. Не в моём доме.
— В нашем доме.
— В моём, Дима. Квартира моя.
Он замолчал. Потом встал.
— Значит, так и будем жить? Ты будешь решать, кому можно, кому нельзя?
— Я буду решать, кому можно входить в мой дом без моего согласия.
— Это нечестно.
— Это моё право.
Он вышел из кухни, хлопнув дверью. Наташа осталась одна. Сердце колотилось. Она понимала, что это снова начало конца.
Через час приехали родители. Наташа услышала голоса в прихожей, детский смех. Она сидела в спальне и смотрела в стену. Дима не зашёл за ней, не спросил. Просто впустил их.
Она вышла через полчаса. В зале всё было как раньше: свёкор в её халате (он где-то нашёл запасной или Дима дал), свекровь на кухне командовала, дети бегали. Дима сидел в кресле и делал вид, что всё нормально.
— Наташа, иди к нам, — позвала свекровь сладким голосом. — Я пирог принесла, твой любимый.
— Откуда вы знаете, какой я люблю?
— Дима сказал.
Наташа посмотрела на мужа. Он отвёл глаза.
— Я не хочу пирога, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы ушли.
Свекровь замерла с тарелкой в руках.
— Опять?
— Да. Опять. Вы обещали не приходить без приглашения. Вас не приглашали.
— Нас Дима пригласил.
— Дима не собственник. Я собственник. И я не давала согласия.
Свёкор встал.
— Слышь, ты, — начал он, но Наташа перебила.
— Никаких «слышь». Вы уходите, или я вызываю полицию. Снова.
Дима вскочил.
— Наташа, прекрати!
— Это ты прекрати. Ты обещал. Ты клялся, что это последний шанс. И что я вижу? Ты снова впустил их, не спросив.
— Они мои родители!
— А я твоя жена. Но ты снова выбрал их.
Она достала телефон.
— У вас пять минут.
Свекровь запричитала, свёкор заорал, дети заплакали. Но они начали собираться. Через десять минут дверь за ними захлопнулась.
Наташа и Дима стояли в прихожей друг напротив друга.
— Всё, — сказала Наташа. — Хватит.
— Что хватит?
— Нас. Я подаю на развод.
— Ты серьёзно?
— Как никогда.
Она зашла в спальню и закрыла дверь. В эту ночь она не спала. Писала заявление, собирала документы. Утром ушла, не попрощавшись.
Через месяц они развелись. Квартира осталась Наташе, Дима съехал к родителям. В коммуналку, где было тесно и сыро. Но он был с ними. Семьёй.
Наташа осталась одна в чистой, тихой квартире. Иногда по вечерам она сидела на кухне, пила чай и слушала тишину. Никто не врывался без стука, не переставлял посуду, не курил на балконе. Было пусто и спокойно.
Однажды ей позвонила свекровь.
— Наташа, мы тут подумали… Может, ты Диму простишь? Он скучает, места себе не находит.
— Раиса Петровна, у нас всё кончено.
— Ну как же? Вы же семья.
— У меня больше нет семьи. Вы её уничтожили.
Она положила трубку.
Прошёл год. Наташа встретила другого человека. Спокойного, надёжного, который уважал её границы. Они вместе выбирали шторы в новую квартиру. Он никогда не надевал её халат и не впускал родственников без спроса.
Дима звонил ещё пару раз. Потом перестал. Кто-то сказал, что он так и живёт с родителями, что они нашли общий язык и теперь вместе обсуждают, какая Наташа плохая.
Наташу это больше не трогало. Она научилась выбирать себя.
И только иногда, просыпаясь ночью, она думала: а могло ли быть иначе? Но ответа не было. Да и не нужен он был.
Главное, что в её доме больше не было чужих.