– Брат, выручи. Три часа, максимум. Мне к зубному, острая боль, передержка закрыта, а Цезаря одного оставлять нельзя — он воет, соседи вызовут полицию.
Артём говорил быстро, сглатывая окончания. Так он всегда говорит, когда просит о чём-то. Пятнадцать лет я знаю этот голос — торопливый, виноватый, с ноткой «ну пожалуйста, ну ты же друг».
– Артём, сегодня суббота. Жанна на работе. Я один.
– Ну и отлично! Он спокойный, просто полежит. Ты даже не заметишь.
Шестой раз за два года. Шестой. Первый раз — «мне на собеседование, два часа». Вышло шесть. Цезарь съел мои кроссовки — «Найк», восемь тысяч. Артём сказал: «Ой, я куплю новые». Не купил. Второй раз — «мне в больницу к маме, ненадолго». Цезарь перегрыз провод зарядки от ноутбука и разодрал коврик в прихожей. Артём сказал: «Ну это мелочи, давай я коврик привезу». Не привёз. Третий, четвёртый, пятый — каждый раз «ненадолго», каждый раз дольше, каждый раз что-то мелкое, но неприятное.
И сорок семь тысяч он мне должен. С прошлого года. «Одолжи до зарплаты» — девять месяцев назад. Зарплата приходила девять раз. Сорок семь тысяч — ни разу.
– Ладно, – сказал я. – Привози.
Через сорок минут он стоял у моей двери. Толстовка с капюшоном, шерсть на рукавах — рыжая, крупная. И Цезарь. Алабай, три года, шестьдесят пять килограммов. Голова как чугунный утюг. Лапы — каждая с мою ладонь. Поводок — брезентовый, толстый, натянут как трос.
– Вот, – Артём протянул поводок. – Миска в пакете, корм насыпешь через два часа. Если что — он любит, когда за ухом чешут.
– Артём, три часа.
– Три часа, максимум! Клянусь. Зуб — вот тут, – он показал на щёку, – ноет с ночи. Побегу.
Он сунул мне пакет с миской, потрепал Цезаря по загривку и ушёл. Быстро, почти бегом, вниз по лестнице. Как будто боялся, что я передумаю.
Цезарь стоял в прихожей и смотрел на меня. Глаза — жёлтые, спокойные. Тяжёлая голова, слюна на нижней губе. Он действительно выглядел спокойным. Лёг прямо в коридоре, положил морду на лапы и закрыл глаза.
Я выдохнул. Может, в этот раз обойдётся.
Прошёл час. Цезарь спал. Я работал — сидел за компьютером, писал код. Суббота, но дедлайн в понедельник, заказчик нервничает. Обычный день. Тишина, клавиатура, кофе.
Два часа. Цезарь проснулся, походил по коридору, попил воды из миски. Я дал ему корм — съел за минуту. Снова лёг.
Три часа. Я позвонил Артёму. Гудки. Не берёт.
Четыре часа. Звоню. Не берёт.
Пять. Шесть. Не берёт. Я написал: «Артём, забирай собаку. Три часа давно прошли». Прочитано. Без ответа.
На седьмом часу Цезарь забеспокоился. Начал ходить кругами. Я вывел его во двор — он сделал дела, потянул обратно. Завёл домой. Он прошёл в комнату. Я — за ним.
В комнате стоял диван. Тот самый.
Жанна выбирала его четыре месяца. Четыре месяца. Я не преувеличиваю — я считал. Она дизайнер интерьеров, для неё мебель — это не «пойти и купить». Это — процесс. Она объездила восемь магазинов. Заказала образцы кожи — двенадцать штук, маленькие квадратики, которые приходили по почте из Италии. Сравнивала при дневном свете и при лампе. Выбрала — тёмно-коричневая, матовая, зернистая, «как старый портфель профессора», сказала она. Бренд — «Полтрона Фрау». Итальянская кожа, каркас из бука, наполнитель — полиуретан высокой плотности. Доставка из Милана — два месяца.
Двести восемнадцать тысяч рублей. Мы копили на обстановку квартиры три года. Откладывали с каждой зарплаты — по двадцать, по тридцать, когда получалось — по пятьдесят. Диван был главной покупкой. Жанна говорила: «Диван — это сердце гостиной. Всё остальное — вокруг него».
Цезарь подошёл к дивану. Понюхал угол. Я не успел — он был в другом конце комнаты, а собака — шестьдесят пять кило, среагировать быстрее невозможно.
Он вцепился в подлокотник.
Итальянская кожа, которую Жанна выбирала из двенадцати образцов, треснула с коротким сухим звуком. Как будто порвали толстую тетрадь. Цезарь рванул — и полоса кожи отошла, обнажив поролон. Белый, плотный, чистый. Он впился в поролон зубами — клыки у алабая длинные, жёлтые — и начал рвать.
Я бросился к нему. Схватил за ошейник. Потянул. Шестьдесят пять килограммов — это не болонка. Он мотнул головой — я отлетел к стене, ударился плечом. Схватил поводок, намотал на руку, упёрся ногами.
Оттащил. Закрыл в коридоре. За дверью он скулил и скрёб лапами по ламинату.
Я стоял перед диваном. Правый подлокотник — уничтожен. Кожа содрана на полметра, свисает лоскутом. Поролон — вырван кусками, белые клочья на полу. Каркас — виден деревянный брус, на нём следы зубов. Глубокие, как от стамески.
Сорок минут. Это произошло за сорок минут — пока я ходил на кухню за кофе и вернулся.
Я поправил очки. Указательный палец на переносице. Привычный жест. Я делаю так, когда считаю. Или когда сдерживаюсь.
Позвонил Артёму. Одиннадцатый раз за вечер. Гудки.
На двенадцатый — взял.
– Ало? – голос сонный. Не больной, не от зубного — сонный.
– Приезжай. Забери собаку. Срочно.
– Кость, я у стоматолога задержался, потом ещё в аптеку заехал. Сейчас еду.
– Артём. Приезжай. Сейчас.
Он приехал через час. Десять часов вечера. Девять часов вместо трёх.
Зашёл. Увидел диван. Стоял, смотрел. Потом сказал:
– Ну бывает.
Бывает. Двести восемнадцать тысяч. Четыре месяца выбора. Итальянская кожа. Жанна. «Бывает».
– Он щенок ещё, – продолжил Артём. – Три года для алабая — это щенок. Они до пяти лет грызут. Я тебе компенсирую, без вопросов.
– Двести восемнадцать тысяч, – сказал я.
Артём моргнул.
– Сколько?
– Двести восемнадцать. Чек покажу.
– За диван?! Кость, ты серьёзно? Двести восемнадцать — за диван?! Это ж ткань и поролон! Кто вообще столько платит за диван? Купи нормальный за тридцатку в «Много мебели», и вся проблема!
– Итальянская кожа, – сказал я. – «Полтрона Фрау». Жанна выбирала четыре месяца.
– Ну, Жанна у тебя, конечно, с запросами. Двести восемнадцать. За место, на котором сидят. Ладно, я тебе тысяч двадцать скину — на ремонт. Обтянешь заново, будет как новый.
– Артём. Ты мне ещё сорок семь тысяч с прошлого года должен. С марта. Девять месяцев. Итого — двести шестьдесят пять тысяч. Когда?
Он потёр затылок. Шерсть на рукаве толстовки — рыжая, крупная. Цезарь стоял рядом, виляя хвостом, морда в белых крошках поролона.
– Ну, постепенно, – сказал Артём. – Кость, ты же понимаешь — у меня ипотека. Двадцать восемь тысяч в месяц. Плюс Цезаря кормить — он пятнадцать кило корма в месяц съедает, это семь тысяч. Ну и так — жить-то надо.
– А мне — не надо?
– Брат, ну я же не специально. Ну собака. Ну бывает. Ты же друг.
Друг. Пятнадцать лет. Институт — вместе. Первая работа — он меня устроил. Свадьба — он был свидетелем. У меня — на его. Мы вместе ездили на рыбалку каждый сентябрь, девять лет подряд. Мы знаем друг о друге всё — у кого какие страхи, кто как храпит, кто в какой день получает зарплату.
И вот он стоит в моей гостиной, рядом с диваном за двести восемнадцать тысяч, который его собака превратила в кучу мусора, и говорит «ну ты же друг».
– Забирай собаку, – сказал я. – Уходи.
Он забрал. Надел поводок, вывел Цезаря. В дверях обернулся.
– Кость, не дуйся. Двадцатку скину завтра. Разберёмся.
Ушёл.
Жанна пришла в одиннадцать вечера. Устала — работала над проектом для клиента, ресторан на Покровке, интерьер в стиле ар-деко. Сняла туфли в прихожей, прошла в комнату.
Остановилась.
Я сидел в кресле напротив дивана. Диван — правый подлокотник уничтожен, кожа свисает, поролон клочьями на полу, деревянный каркас в следах зубов. Я не убирал. Специально.
Жанна стояла и смотрела. Минуту. Целую минуту. Я считал.
Потом села на пол. Рядом с диваном. Прямо на паркет, в рабочей юбке, в колготках. Положила руку на содранную кожу — тёмно-коричневую, матовую, зернистую, «как старый портфель профессора». Провела пальцами по рваному краю.
И заплакала. Тихо. Без звука. Слёзы текли, а лицо было неподвижное. Как маска.
Я сидел в кресле и не двигался. Я знал — если подойду сейчас, она скажет «не трогай». Она всегда так. Сначала — плачет одна. Потом — можно подойти.
Через три минуты я сел рядом. На пол. Обнял. Она уткнулась мне в плечо.
– Я восемь магазинов объездила, – сказала она. – Двенадцать образцов. Два месяца ждала доставку. Два. Месяца.
– Я знаю.
– Позвони ему. Пусть заплатит.
– Он говорит — двадцать тысяч. На ремонт.
– Двадцать?! На этот диван?! Его нельзя отремонтировать! Каркас повреждён! Кожу такую не найдёшь отдельно — это цельный крой!
– Я знаю, Жанна.
– Тогда пусть платит полностью!
Я позвонил Артёму. Он взял сразу — видимо, ждал.
– Артём. Жанна пришла. Увидела диван. Плачет.
– Кость, ну передай ей — я извиняюсь. Правда. Ну что мне, на колени встать?
– Двести восемнадцать тысяч, Артём.
– Я не могу двести восемнадцать! У меня ипотека! Двадцать — максимум! И вообще — ты сам согласился с собакой сидеть. Я тебя не заставлял. Ты знал, что у меня алабай, не чихуахуа.
– Ты сказал — он спокойный.
– Ну, в целом он спокойный! Он же не всегда грызёт! Бывает, по настроению! Ты бы его в коридоре закрыл, и всё.
– Ты мне не сказал закрывать. Ты сказал — «он просто полежит».
– Ну, я не думал, что он за мебель возьмётся! У меня дома он мебель не грызёт!
Я вспомнил квартиру Артёма. Был там месяц назад — забирал дрель, он одалживал. Плинтусы — обглоданные, дерево щепками. Ножки кухонного стола — в борозках от зубов. Дверной косяк в спальне — содран до основания. Артём сказал тогда: «Да это он мелкий был, щенком. Сейчас уже не грызёт».
Не грызёт. У него дома — потому что грызть больше нечего. Всё уже сгрызено.
– Артём, ты знал, что собака грызёт мебель. У тебя дома все плинтусы в зубах. Ты привёз её ко мне, не предупредив. Ты сказал три часа — прошло девять. Ты не брал трубку. И теперь ты говоришь, что я сам виноват?
Тишина. Потом:
– Кость. Мы друзья пятнадцать лет. Из-за дивана — серьёзно? Ну диван. Ну купишь новый. Я помогу, двадцатку дам. Ну что ты как не мужик? Из-за мебели?
Из-за мебели. Не из-за мебели. Из-за восьми тысяч за кроссовки, которые он «купит новые». Из-за провода и коврика. Из-за сорока семи тысяч с прошлого года. Из-за девяти часов вместо трёх. Из-за «он спокойный, просто полежит». Из-за пятнадцати лет, в которые я одалживал, ждал, соглашался, терпел и говорил себе «ну ладно, он же друг».
– Разберёмся, – сказал я и положил трубку.
Три дня. Артём не звонил, не писал, не переводил денег. Ни двадцать тысяч, ни сорок семь, ни двести восемнадцать. Тишина.
Я сидел на кухне и смотрел на диван через дверной проём. Правый подлокотник зиял. Жанна накрыла его пледом — чтобы не видеть. Но я видел. Каждый раз, когда проходил мимо.
На третий день я заказал грузовое такси. «Газель» с двумя грузчиками. Три тысячи двести за час.
– Куда везём? – спросил водитель.
– Улица Бакунина, дом четырнадцать. К подъезду.
Грузчики вынесли диван. Тяжёлый — каркас буковый, наполнитель плотный. Даже в разгромленном виде он весил килограммов семьдесят. Загрузили в «Газель».
Жанна стояла у окна и смотрела.
– Костя, ты что делаешь?
– Возвращаю.
– Куда?
– Артёму. Во двор.
Она молчала. Потом:
– Записку оставь.
Я кивнул. Сел за стол. Взял лист бумаги. Обычный, А4, из принтера. Ручка — синяя, шариковая.
Писал минуту. Перечитал. Сложил пополам.
Подъехали к дому Артёма. Бакунина, четырнадцать. Панелька, девять этажей. Двор — обычный, детская площадка, лавки, парковка. Суббота, утро, людей мало.
Грузчики выгрузили диван. Поставили у подъезда — третий, Артём живёт на пятом этаже. Диван стоял на асфальте, подлокотник наружу, кожа свисала лоскутом, поролон торчал белыми клочьями. На подлокотнике — следы зубов. Глубокие, как борозды от стамески.
Я положил записку на сиденье. Придавил камнем — чтобы ветер не унёс.
«Артём. Твой пёс доел. Забери остатки. И 265 000 — тоже забери себе. Как и 15 лет дружбы. Костя».
Сел в машину. Уехал. Не оглядывался.
Дома Жанна спросила:
– Поставил?
– Поставил.
– Записку оставил?
– Оставил.
Она кивнула. Потом:
– Правильно. Но мне жалко.
– Диван?
– Пятнадцать лет.
Я снял очки. Протёр. Надел. Очки были чистые.
Прошло два месяца. Артём написал один раз. Через день после дивана. Коротко: «Ты серьёзно? Из-за дивана?»
Я не ответил.
Общие друзья разделились. Лёша — мы с ним работаем в одной компании, он тестировщик — сказал: «Ты прав. Он обнаглел. Это не первый раз. И не про диван — про уважение». Серёга — тот, с которым мы на рыбалку ездили втроём — позвонил и сказал: «Вы оба дураки. Помиритесь. Из-за мебели дружбу терять — это бред».
Из-за мебели. Все говорят — из-за мебели. Как будто дело в мебели.
Через три недели Артём перевёл двадцать тысяч. Без комментария. Просто — перевод. Я посмотрел на уведомление. «Лычко А.В., 20 000,00 руб.» Двадцать. Из двухсот шестидесяти пяти.
Я вернул обратно. Без комментария. «Дёмин К.Ю., 20 000,00 руб.»
Жанна купила новый диван. Не итальянский — российский, фабрика «Аскона», серый, экокожа, семьдесят тысяч. Хороший. Удобный. Но она не выбирала его четыре месяца. Зашла на сайт, ткнула, оплатила. Привезли через три дня.
Она сидит на нём вечерами, смотрит сериал. Нормально сидит. Не плачет. Но иногда проводит рукой по подлокотнику — по экокоже, не по итальянской коже — и быстро убирает руку.
Артём живёт на Бакунина, четырнадцать. С Цезарем. С погрызенными плинтусами. С ипотекой за двадцать восемь тысяч в месяц. С костюмом, который на самом деле вряд ли есть — он всегда в толстовке. Мы не общаемся. Пятнадцать лет — институт, свадьбы, рыбалки, дни рождения, переезды, ночные звонки, «брат, выручи» — и тишина.
Иногда вечером я сижу на новом диване и думаю: а если бы он просто сказал — «Кость, я виноват, я заплачу, дай мне время»? Не двадцать тысяч и «купи в "Много мебели"». Не «ты сам согласился». Не «из-за мебели — серьёзно?». А просто — «я виноват».
Может, я бы и простил. Может.
Но он не сказал.
Из-за дивана потерять друга — это принцип или глупость? Правильно я сделал — или надо было простить?
***
Это интересно: