18 ноября 1991 года, пятница. «Слава богу», — подумал Игорь, утирая грязный пот со лба. Он ждал этот двухнедельный отпуск как манны небесной. Работа в Госуправлении по Спецликвидации (ГУСЛ) — не работа мечты, конечно, но, черт возьми, две недели спокойного существования того стоили.
Это почти оправдывало необходимость по десять часов в сутки дышать токсичной гарью, в надежде сдохнуть на смене раньше, чем от рака. Игорь шагнул на ленту конвейера и неуклюже побрел через кучи мусора к тому, что застопорило весь механизм. Дверь от «Волги», искореженная и оплавленная так, что даже цвет не разобрать, не говоря уж о годе выпуска, соскочила с линии и намертво вклинилась между стеной и лентой у самого сброса.
Игорь схватил её за исковерканную ручку, дернул, от души пнул кирзачом и смотрел, как кусок металла летит в багровое, пульсирующее чрево печи внизу. Раздался громкий гул, и Игорь поспешно отступил к служебной лестнице. Едва он схватился за перекладину, как зашипела гидравлика и с усталым рокотом конвейер снова медленно пополз.
Перед глазами Игоря плыло бесконечное море шлака. Расплавленные покрышки, жирные черные комья, куски стали, спаянные атомным жаром в единую субстаницию — то ли бывшие машины, то ли куски арматуры какой-то высотки, испарившейся в мгновение ока. Проплывали остатки обгорелой «наружки», которые еще лет двадцать назад рекламировали «Аэрофлот», «Славу КПСС» или индийский чай.
Печи было плевать, что пожирать. Её огромная раскаленная пасть глотала всё без разбора и отрыгивала в небо сухую черную копоть. Через пару минут привычный скрежет, шипение и рев снова заполнили цех переработки. Работа продолжалась.
— Я думал, они починят эту хрень, — сплюнул Саня Фролов, когда Игорь снова вернулся в операторскую. — Четвертый раз за сегодня! Кто-нибудь вообще полезет туда разгребать засор. Знаешь, сколько времени мы теряем? План горит.
— Нет, Москва перекинула фонды на укрепление Саркофага вокруг Ленинградской воронки, забыл уже? — метко заметил Витёк, туша окурок о край стола. — Как по мне, накрыли бы весь Питер одним большим колпаком и навсегда забыли. Всё равно там никто жить не будет ближайшие пару веков. Мой отец говорит, давно пора этих питерских выселить окончательно.
Игорь хмыкнул, стягивая респиратор и шлем костюма химзащиты.
— Твой батя только и трындит о том, что государство должно всё вычистить, чтобы вы наконец-то смогли свалить из этого района.
Он глянул на часы на стене.
— Через десять минут засоры на ленте станут не нашей проблемой. На цклых две недели, мужики!
— И спасибо Партии за это, — буркнул Витя, дописывая сменный журнал. — Мы с пацанами планируем сгонять на пару дней к реке, порыбачить. Знаете, что там сейчас ловится?
Он присвистнул и развел руками.
— Летом один мужик вытащил сома, метра три длиной, и, прикиньте, с двумя башками. Жаль, жрать такое нельзя. Зато какой трофей! А мы вот, с Люсей, ничего не планируем. Точнее, я не планирую.
Саня покачал головой, расстегивая свой промасленный, подбитый свинцом комбез и вылезая из него, как гусеница.
— Она в больнице чистится после последних пылевых бурь. Повезло, что пока ничего не подцепила. А ты, Игорек? Чем займешься?
— Не, я просто хочу домой. Эти две недели были сущим адом. Хочу добраться до койки и просто выспаться.
Мужики трепались о всякой ерунде: проблемах с печами, почему урезали пайки, о тупорылых новичках, которых набрали только потому, что у них (пока) нет явных мутаций. В 18:00 прозвенел звонок пересменки, и они поспешили из диспетчерской. Сбросили защитные костюмы в корзину для дезактивации и по очереди прошли в санпропускник.
Весь процесс занял минут тридцать пять. Новая химия и усиленные душевые ускорили дело. Раньше, в первые недели после «Хлопка», дезактивация занимала часа два. Старое оборудование, перепуганные срочники, и то чудовищное количество осадков, что выпало после взрывов и расплавлений. Сейчас это стало рутиной, почти наукой. Достаточной, чтобы смыть всё самое худшее.
Чистые, с красной от кипятка и химии кожей, они забрали вещи из своих шкафчиков и, продолжая бубнить о цеховых делах, вышли на парковку. У остальных были машины. У Игоря нет, он ждал вахтовый автобус. Когда-то у него была «Лада», еще до всего этого. Но при цене бензина в 75 талонов за литр и лимитах Комитета на личный транспорт, оно того не стоило. Да и куда ехать? Почти все дороги разбиты, а за горизонтом — только смерть.
Даже для ноября, на улице было неестественно темно.
Всего 18:45, а ощущение, будто глухая ночь. Сумерек не было — просто резкий переход от свинцово-серого неба к непроглядной, густой тьме. Фонари уже горели, и завод, на фоне черноты за спиной, мерцал адским оранжевым заревом. Повезло, что Алиса заставила его взять плащ.
Капли дождя, теплые и пахнущие паленой проводкой, падали с вихрящегося ядовитого неба, барабаня по тяжелой ткани и оставляя жирные разводы. Даже через фильтр Игорь чувствовал слабый привкус металла и пыли — верный признак надвигающейся бури. Старый автобус, слегка усиленный от радиации ПАЗик, приполз к 18:50, лязгая и кашляя чёрным выхлопом.
В такую погоду, когда холодно и стоит смог, движки умирали один за другим. Смесь сажи и мороза быстро убивала механику. Но сегодня эта громыхающая ржавая коробка пришла по расписанию. Игорь забрался внутрь, встреченный волной спертого горячего воздуха. В салоне стоял удушливый запах хлорки, которой пытались заглушить въевшуюся вонь немытых тел и окислившегося металла.
Он отдал кондуктору талон и прошел в полупустой салон. Плюхнулся на свое место в конце. Стянув душный капюшон и ослабив респиратор, он откинулся на спинку. Носить защиту нужно постоянно, но в неё было невыносимо жарко. А снимать — всё равно что играть в русскую рулетку. Двоюродный брат Алисы пытался схитрить — сделал себе самодельный фильтр из марли и ваты. Через две недели одно его лёгкое просто разложилось, превратившись в слизь.
Автобус трясся по трассе, петляя мимо тёмных, пустых терриконов и тысяч голых обугленных деревьев. С каждым годом они умирали всё раньше. Те немногие растения, что ещё пытались цвести весной, становились всё реже.
Игорь помнил рассказы отца: когда-то, когда он был пацаном, страна была зелёной на многие-многие километры вокруг. Воздух пах цветами и хвоей, а не йодом и серой, как теперь. Можно было лежать в траве и смотреть на птиц. Старик всегда мрачнел после этих историй, проклинал Политбюро и сплевывал густую зелёную мокроту на пол.
За окном смотреть было не на что, поэтому Игорь разглядывал попутчиков. Все в защитных плащах и перчатках. Кто-то спал, убаюканный скрежетом мотора. Мужик читал газету «Вестник Зоны», лениво пробегая глазами заголовки. Ничего нового: с нового года началась масштабная зачистка под Казанью, на Урале всплеск онкологии из-за сдвига в его сторону радиационного облака, история про женщину из Твери, родившую ребенка без ног, но с тремя руками.
Женщина в потрепанном плаще стряхивала грязную дождевую воду и говорила соседу, что пытается выбить перевод отсюда, из промзоны, куда-нибудь подальше от границы с Московским кратером. Она понимала, что работа здесь важна, но хотела дожить хотя бы до пятидесяти.
Старик с лицом, похожим на мумию, и шрамами от частых операций, говорил другому деду, что даже рад, что «Инцидент» случился.
— Показало людям, что вся эта электроника — полное дерьмо, — сипел он. — Доверили компьютерам АЭС, чтобы сэкономить копейку. И вот итог. Люди обленились. Нужно было им дать кулаком прямо в рожу.
Из динамиков захрипело радио. Голос диктора, профессионально бодрый, вещал откуда-то из Новосибирска, где воздух еще можно было условно считать чистым:
«...ожидаем сильный холодный фронт с запада, осадки усилятся. В жилых зонах Поволжья рекомендуется подготовиться к снегопадам. На востоке сохраняется запрет на частный автотранспорт из-за тяжелого смога. Уровень фона в Челябинской области вырос на 11%...»
Никто его не слушал. Все и так всё знали.
Автобус проехал мимо грузовика Спецликвидации, припаркованного на обочине. Люди в костюмах химзащиты — ярко-салатовые пятна в тумане — суетились у канавы. Даже в темноте пассажиры разглядели тушу огромного зверя. Лысый, мертвый, кожа дряблая, розовая, покрытая язвами от ожогов. Пасть сильно мутировала кривых — три ряда кривых зубов, торчащих из деформированной морды. Ребенок спросил маму, кто это. Она помолчала и тихо сказала: «Наверное, мишка».
Игорь смотрел, как кран перетаскивает эту мерзость в кузов. Это биомусор. Его нельзя оставлять, иначе разнесет заразу.
Домой Игорь добрался к семи. Дождь усилился, фонари мигали в густеющем тумане. 185 панельных коробок, обшитых свинцом, стояли ровными рядами. Государственный спецпоселок. В окнах горел свет, гудели очистители воздуха. Кое-где уже повесили новогодние гирлянды, мигающие сквозь плотный смог. Во дворах на ржавых флагштоках висели флаги — выцветшие, грязные тряпки.
Вот он — идиллический соцреализм постапокалипсиса.
Он пробежал по раскисшей глине двора, запрыгнул на крыльцо дома «номер 67». Отдышался, стряхнул воду, как шелудивый пес, и вошел внутрь.
— Игорёк, ты? — голос Алисы донесся откуда-то из кухни, эхом отскакивая от голых бетонных стен. — Как раз к ужину.
Пахло «мясным хлебом» — смесью сои, белковой пасты и ароматизатора «Говядина». Игорь повесил мокрый плащ и респиратор в тамбуре, прошел в крошечную гостиную, с наслаждением вдыхая чистый, рециркулированный воздух.
— Господи, как же жрать охота, просто сил нет, Алиса.
Она стояла у плиты в простом фартуке, выкладывая на тарелку серый дымящийся брусок. Вернулась из школы час назад — на стуле висела сумка с тетрадками на проверку.
— Как работа? Как тот пацан, Смирнов кажется?
— Смирнов больше не проблема, — она вздохнула с облегчением и одновременно страхом. — Вся его семья уехала в Сибирь, к родне. Разом сорвались и уехали.
— А, так вот почему его отца на смене не было. Он уже четвертый за три месяца. Витя говорит, Лебедевы тоже сбежали ночью, бросили всё и уехали.
— Не хочу их винить, — Алиса пожала плечами. — Слышал по телику? Говорят, эвакуацию готовят. Якобы в Южной Америке чистый воздух.
Игорь сжал её плечо.
— Алиса, это бред. Если пойдёт снег, мы тут в тепле, с едой и надежно защищённым подвалом. А они там, в дороге...
— Может, когда-нибудь солнце всё таки покажется, и будет как раньше? — она улыбнулась, но в глазах оставалась тоска.
— Если ты до сих пор умеешь смеяться, значит, прорвемся.
Ужинали они почти молча. Порции совсем крошечные. Немного поговорили о близких. Родня Алисы живёт где-то под Краснодаром, связаться с ними тяжело. Родители Игоря — в лагере беженцев за Уралом.
После ужина смотрели ящик. Новости из Екатеринбурга. Ведущая с натянутой улыбкой вещала о скором восстановлении. Мол, купол над Москвой укрепят к новому году. Мол, пайки на сою и зерно урежут, но это временно. И хорошая новость: переговоры с Китаем идут успешно, возможно, примут три тысячи беженцев на «чистые земли».
— Знаешь, Пашка Сергеев в магазине болтал, — тихо сказала Алиса. — Говорит, правительство специально тянуло с эвакуацией. Ждали, пока все слабые перемрут. Чтобы остались только способные трудиться.
— Пашка твой — полный идиот, у него мозги совсем спеклись от фона, — отмахнулся Игорь. — Не слушай его росказни.
Когда Алиса ушла спать, Игорь долго сидел в темноте, слушая, как токсичный дождь стучит по крыше. Звонок телефона вырвал его из оцепенения. Витёк звал перекинуться в покер.
***
Квартира Витька была насквозь прокурена. Дишманский табак его сигарет пах жжеными тряпками. Под тусклой лампочкой сидели четверо: Игорь, Витя, Саня и Леха. На кону — 50 талонов. Целое состояние: канистра бензина или такая же канистра чистой воды.
По радио бубнили про «Закон о Ядерной Семье»: всего один ребёнок на семью, чтобы экономить ресурсы.
— Слыхали? — спросил Витя, косясь на приемник. — Один ребёнок.
— Да это давно уже, — сплюнул Лёха. — Меня это не касается, я все равно стерильный, как бинт.
— Зачем вообще рожать в этом аду? — поддержал Саня. — Чтобы ребёнок смотрел на серое небо и жрал комбикорм?
Игорь глотнул пива — мути, которая стоила ещё дешевле его сигарет.
— Кстати, Витян, а где твои пацаны? Спят?
Витя дёрнулся, как будто его ударили кулаком в подбрюшье.
— А? Да-да. Спят. У нас завтра важный день. Едем к бабушке в Астрахань. Я бензин копил полгода.
Игорь напрягся. Астрахань? Это же через мертвые зоны.
— В такую-то погоду? — удивился Саня. — Заметёт же.
— Прорвёмся, — голос Вити вдруг дрогнул от неуверенности сказанной им фразы. — Полный бак, доедем.
— А обратно? — спросил Лёха, хитро прищурившись. — Там же заправок нет.
— Обратно... — Витя отвел глаза в сторону. — Там разберёмся. Может, бензин найдём.
Игорь смотрел на соседа и понимал: Витя врёт. Никакой бабушки у них нет. И никакого «обратно» не будет.
— Вить, пойдем-ка за пивком сходим, — сказал вставая со стула Игорь.
На кухне Витя суетливо достал из шкафа швейную машинку. Старый «Зингер», тяжелый и черный.
— Вот. Отдай Алисе. Нина просила передать.
— Витян, ты чего? Это ж вещь невероятно ценная. Зачем отдаешь? Вы же на пару дней...
Витя посмотрел в окно, на грязное стекло, за которым выла тьма.
— Игорь... Мы... мы не вернемся.
Он произнес это тихо, с какой-то страшной окончательностью.
— Мы уезжаем на юг. Куда глаза глядят. Попытаемся обогнать радиацию. Слышал, есть поселение в горах, где фон намного ниже.
— Ты совсем спятил? — нервно прошептал Игорь. — Там же смерть! Тут у вас дом, пайки, школа...
— Школа? — Витя горько усмехнулся. — Чему они там учат? Истории городов, которых нет? Биологии вымерших животных? Малой на днях спросил меня: «Пап, а какое оно на ощупь, солнце?».
Витя закрыл лицо руками.
— Он думает, это сказка. Большой желтый шар, который греет. Я не могу так больше, Игорь. Я то помню солнце. А они... они его никогда не видели.
Игорь молчал. Сказать было нечего. Витя был прав. Но бежать в никуда — это самоубийство.
— Ладно, — выдохнул Игорь. — Удачи вам, брат.
Он пожал Вите руку — крепко, до боли. Сунул ему в карман пачку лишних талонов на бензин.
— Спасибо за машинку. Алиса будет рада.
Через десять минут Игорь стоял на крыльце. Было половина одиннадцатого. Ветер завывал, неся с собой запах ржавчины и гнили. Он посмотрел вверх, надеясь увидеть хоть звезду, хоть бы намек на тот космос, о котором читал в детстве. Но там была только тяжелая, свинцовая муть.
И тут на стекло его маски упало что-то белое. Маленькая, грязная точка. Потом еще одна.
Снег.
Серый, жирный пепельный снег.
Игорь провел пальцем в перчатке по стеклу. Хлопья падали всё гуще, слипаясь в комья, похожие на мокрую вату. Радиоактивная зима пришла раньше, чем они думали. Через час сугробы будут фонить так, что счетчики Гейгера сойдут с ума. Дороги закроют.
Витя не уедет. И никто не уедет.
Игорь Вайсман поправил респиратор, плотнее запахнул воротник и шагнул в серую мглу, направляясь к своему бетонному улью. Его силуэт медленно растворился в метели, словно призрак.