— Ты подпишешь отказ от доли сегодня, иначе сыну будет негде жить, — сказала свекровь и положила ручку передо мной.
Я смотрела на эту ручку — обычную, синюю, с логотипом какого-то банка — и не могла пошевелиться. За окном февраль заметал двор, Тимофей в детском саду лепил снеговиков, а я сидела на собственной кухне и слушала, как мне предлагают отказаться от всего.
— Зинаида Павловна, я не понимаю, о чём вы.
— Всё ты понимаешь, Вера. Не строй из себя дурочку.
Она достала из сумки сложенный вчетверо лист и разгладила его на столе. Я увидела печатный текст, какие-то пункты, внизу — место для подписи.
— Это соглашение о том, что в случае развода ты не претендуешь на квартиру. Квартира — наследство Игоря от отца. Ты сюда пришла с одной сумкой, с ней и уйдёшь, если что.
— Мы не собираемся разводиться.
— Никто не собирается, пока не разведётся.
Зинаида Павловна сняла пальто и повесила его на спинку стула. По-хозяйски. Будто это её кухня, а не моя. Хотя, если подумать, юридически она была права — квартира принадлежала Петру Сергеевичу, её бывшему мужу.
— Сядьте, — сказала я, хотя она уже сидела. — Давайте поговорим нормально.
— Я и говорю нормально. Пётр собрался писать завещание. Хочет разделить квартиру между Игорем и Антоном. Ты представляешь, что это значит?
Я представляла. Антон — старший сын Петра Сергеевича от второго брака. За семь лет моего замужества я видела его раз пять. Он появлялся, когда ему что-то было нужно, исчезал, как только получал желаемое.
— Антон получит треть квартиры, — продолжала свекровь. — И тут же её продаст. Или начнёт шантажировать. Или заявится жить. Ты этого хочешь?
— Зинаида Павловна, это вопрос к Петру Сергеевичу, не ко мне.
— К Петру вопросов больше нет. Он своё слово сказал. Теперь вопрос к тебе.
Она подвинула ко мне бумагу.
— При чём тут моя подпись? Я не понимаю связи.
Свекровь вздохнула так, будто объясняла очевидное ребёнку.
— Смотри. Если Пётр оформит дарственную на Игоря сейчас, пока жив, Антон останется ни с чем. Квартира будет Игоря. Твоего мужа. Но.
Она подняла палец.
— Но если вы разведётесь, ты получишь половину. Потому что имущество, приобретённое в браке. Подарок — это тоже приобретение. Юрист мне всё объяснил.
— Мы женаты семь лет. Если бы я хотела развестись и что-то отобрать, давно бы это сделала.
— Семь лет — не двадцать. Подпиши бумагу, и живите спокойно. Я хочу защитить сына.
— От меня?
— От любых случайностей.
Я встала и отошла к окну. На детской площадке женщина выгуливала собаку. Обычный февральский день. А у меня в горле комок размером с кулак.
— Я не буду ничего подписывать.
— Тогда Пётр может передумать насчёт дарственной. Скажет — раз Верка артачится, значит, что-то замышляет. И оставит завещание как есть. С Антоном.
— Это шантаж.
— Это жизнь, милая.
Зинаида Павловна встала, надела пальто.
— Я оставлю бумагу. Подумай до выходных. И да — Игорю пока не говори. Он расстроится, начнёт метаться, всем будет только хуже. Решим это по-женски.
Она ушла. А я осталась сидеть с этим листком, на котором юридическим языком было написано, что я — никто.
Вечером вернулся Игорь. Забрал Тимофея из сада, они вместе лепили пельмени — сын больше мешал, чем помогал, но оба были счастливы. Я смотрела на них и думала: сказать или нет?
— Ты какая-то странная сегодня, — заметил муж, когда Тимофей уснул.
— Устала.
— На работе завал?
— Да, квартальный отчёт.
Соврала. Легко соврала, и это напугало меня больше всего. Раньше я ему всё рассказывала. А тут — будто стена выросла.
— Игорь, твоя мама сегодня заходила.
Он замер с полотенцем в руках.
— Зачем?
— Поговорить.
— О чём?
Я рассказала. Всё, без утайки. Про бумагу, про отказ от доли, про угрозы. Игорь слушал молча, потом сел на табуретку и долго смотрел в пол.
— Она хочет как лучше, — наконец сказал он.
— Что?
— Мама. Она переживает за нас. За квартиру. Антон правда может всё испортить, ты же его не очень хорошо понимаешь.
— Игорь, она пришла в мой дом и потребовала, чтобы я подписала отказ от своих прав.
— Ну а что такого? Это же правда квартира отца. Ты сюда пришла...
Он осёкся.
— Договаривай, — сказала я. — С одной сумкой?
— Я не это имел в виду.
— Нет, именно это. Твоя мама так сказала, и ты думаешь так же.
— Вера, не передёргивай.
— А ремонт? Восемьсот тысяч, которые мы вложили в эту квартиру? Мои восемьсот тысяч — я взяла кредит на своё имя, я его выплачивала три года.
— Наши общие деньги.
— Нет. Мой кредит. Ты тогда сказал, что отдашь половину, когда получишь премию. Премии не было, ты сменил работу, и мы как-то забыли об этом.
Игорь отвернулся.
— Это было давно.
— Три года назад. И знаешь, я никогда тебе этим не попрекала. Но сейчас твоя мать говорит, что я пришла с одной сумкой, и ты молчишь.
— Она переживает.
— А я нет?
— Вера, не надо устраивать скандал.
— Я не устраиваю. Я просто хочу понять — ты на чьей стороне?
Он посмотрел на меня так, будто я задала вопрос, на который нет правильного ответа. И я поняла: он не готов выбирать. Ему проще делать вид, что выбирать не нужно.
— Я лягу спать, — сказала я. — Разбуди меня, если Тимофей проснётся.
Следующие три дня мы почти не разговаривали. Игорь приходил поздно, ссылался на работу. Я варила суп, забирала сына из сада, проверяла уроки — Тимофей ходил на подготовку к школе. Обычная жизнь. Только между нами теперь была пропасть, которую мы оба старательно не замечали.
В субботу я сделала то, чего не планировала. Позвонила Петру Сергеевичу.
— Вера? Что-то случилось?
— Нет, всё в порядке. Можно к вам приехать? Поговорить?
— Конечно. Приезжай, я пирожков напёк.
Он жил на даче — небольшой дом в сорока минутах от города. После инсульта врачи рекомендовали ему свежий воздух и покой. Мы с Игорем хотели, чтобы он остался в квартире, но Пётр Сергеевич отказался.
— Не хочу быть обузой, — говорил он тогда. — Вы молодые, вам своя жизнь нужна. А мне — грядки и тишина.
Я приехала к обеду. Пётр Сергеевич встретил меня на пороге — худой, седой, с палочкой, но глаза живые, цепкие.
— Проходи, замёрзла небось.
В доме пахло тестом и яблоками. Я села за стол, обхватила руками горячую чашку.
— Зинаида звонила, — сказал он без предисловий. — Требовала оформить дарственную на Игоря. Чтобы Антон не получил ничего.
— Я знаю.
— И ещё она хочет, чтобы ты подписала какую-то бумагу. Про отказ от доли.
Я кивнула.
— Пётр Сергеевич, я не за этим приехала. Мне не нужна ваша квартира. Мне нужно понять, что происходит.
Он тяжело сел напротив.
— Происходит вот что, Вера. Мне шестьдесят семь лет. Год назад меня чуть не парализовало. Я понял, что нужно привести дела в порядок.
— Это ваше право.
— Именно. Моё право. Не Зинаидино, не Антоново, не Игорево. Моё.
Он отпил из своей чашки.
— Я хочу разделить квартиру между сыновьями. Две трети Игорю, треть Антону. Игорь был рядом, когда мне было плохо. Ты была рядом. Антон приезжал дважды за год — на Новый год и в мае. Привёз бутылку коньяка и цветы. Посидел два часа и уехал.
— Антон тоже ваш сын.
— Я не говорю, что нет. Поэтому треть — ему. Это справедливо.
— Зинаида Павловна считает иначе.
— Зинаида считает много чего. Она двадцать лет считает, что я испортил ей жизнь. Хотя это она ушла к другому мужику, когда Игорю было двенадцать. Я её простил, она — нет. Странно, правда?
Я не отвечала. Эту историю я слышала и от свекрови — только в другой версии. Там Пётр Сергеевич был тираном и деспотом, а она — жертвой, которая наконец-то сбежала на волю.
— Вера, я скажу тебе кое-что, — продолжал он. — Ты хорошая. Ты ухаживала за мной четыре месяца. Мыла меня, когда я сам не мог. Готовила, стирала, терпела мои капризы. Я это помню.
— Это было правильно.
— Для многих — нет. Антон, например, сказал, что нужно нанять сиделку. Удобно так думать, когда живёшь в другом городе и приезжаешь раз в полгода.
Он посмотрел мне в глаза.
— Я добавил пункт в завещание. Если Игорь разведётся с тобой в течение пяти лет после того, как меня не станет, его доля уменьшится. Половина отойдёт Антону.
— Зачем?
— Затем, что я хочу, чтобы мой сын ценил то, что имеет. И чтобы Зинаида не смогла разрушить вашу семью своими интригами.
Я ехала домой и думала: а что, если Пётр Сергеевич прав? Что, если Зинаида Павловна давит на меня именно потому, что боится этого пункта? Может, она уже знает о нём? Может, поэтому так торопится с этой бумагой?
Дома меня ждал сюрприз. За столом сидел Антон.
— О, невестка! — он поднял бокал с вином. — Присоединяйся.
Игорь стоял у плиты, жарил картошку. Тимофей играл в комнате.
— Антон приехал в гости, — сказал муж, не поворачиваясь.
— Я вижу.
Антон был похож на отца — те же глаза, та же линия челюсти. Но что-то в его лице было другое. Какая-то скользкость, что ли. Улыбка, которая не касалась глаз.
— Присаживайся, Вера. Мы тут семейные дела обсуждаем.
— Какие именно?
— Наследственные.
Я села напротив него.
— И что же вы решили?
— Пока ничего. Жду, когда все соберутся.
— Все — это кто?
— Ну, Игорь тут, ты тут, я тут. Отец сказал, что приедет вечером. И мама обещала заглянуть.
— Зинаида Павловна?
— Она самая. Будем решать вопрос цивилизованно.
Я посмотрела на Игоря. Он старательно помешивал картошку, хотя та уже явно пригорела.
— Ты позвал мать?
— Она сама позвонила. Сказала, что хочет поговорить. Всем вместе.
— И ты согласился?
— А что мне было делать? Послать её?
— Например.
Антон хмыкнул.
— Вера, не заводись. Мы все взрослые люди. Посидим, поговорим, найдём решение. Никто никого есть не собирается.
Зинаида Павловна появилась через час. С ней пришёл какой-то мужчина в костюме — оказалось, юрист. Пётр Сергеевич приехал на такси, с небольшой сумкой.
— Я так понимаю, это серьёзный разговор, — сказал он, оглядывая собравшихся.
— Более чем, — ответила бывшая жена.
Тимофея отправили в комнату с планшетом. Я налила чай. Мы сели за стол — шестеро взрослых людей, которые не могли договориться о том, кому принадлежит квартира.
— Начну я, — сказала Зинаида Павловна. — Пётр, ты должен оформить дарственную на Игоря. Всю квартиру. Без Антона.
— С чего это? — вскинулся Антон.
— С того, что ты не имеешь морального права на эту квартиру. Ты палец о палец не ударил, чтобы помочь отцу.
— А ты-то кто такая? Вы с ним двадцать лет как в разводе! Это он квартиру заработал, пока ты ему мозг выносила!
— Антон, — попытался вмешаться Игорь.
— Что — Антон? Она приходит сюда и указывает, как распоряжаться имуществом, которое никогда ей не принадлежало!
Пётр Сергеевич поднял руку.
— Тихо. Все замолчали.
Удивительно, но все замолчали.
— Это моя квартира. Я здесь прописан, я плачу налоги, я принимаю решения. Не ты, Зинаида. Не ты, Антон. И не вы, — он посмотрел на нас с Игорем.
— Папа, я не... — начал Игорь.
— Знаю. Ты хороший сын. Но молчать будешь, пока я не закончу.
Он достал из сумки папку с документами.
— Вот моё завещание. Заверено нотариально. Две трети квартиры — Игорю. Одна треть — Антону. И ещё один пункт, о котором я хочу, чтобы вы знали.
Зинаида Павловна напряглась.
— Если Игорь разведётся с Верой в течение пяти лет после моего ухода, его доля уменьшается вдвое.
Тишина.
— Ты шутишь, — сказала свекровь.
— Я похож на человека, который шутит?
— Пётр, это... это безумие. Ты фактически привязываешь наследство к этой женщине!
— К этой женщине, которая четыре месяца выхаживала меня после инсульта. Да, привязываю.
— Она может... она может специально не разводиться пять лет, а потом забрать половину!
— Может. Но я в неё верю больше, чем в тебя.
Зинаида Павловна побелела.
— Ты мне мстишь.
— Нет. Я защищаю семью своего сына. Ту семью, которую ты пытаешься разрушить.
— Я? Разрушить?
— Ты пришла к Вере с какой-то бумагой. Требовала подписать отказ от прав. Думала, она не расскажет?
Игорь повернулся к матери.
— Мама?
— Я хотела как лучше!
— Кому лучше? Мне? Или тебе?
— Тебе, конечно! Эта квартира должна быть твоей! Без всяких условий и оговорок!
— Эта квартира папина. Не твоя. Папа решает.
Я смотрела на мужа и не верила своим глазам. Впервые за семь лет он противоречил матери.
Антон встал.
— Хорошо. Если так — я буду оспаривать завещание. Найму адвоката. Докажу, что отец был не в себе, когда его писал.
— Попробуй, — спокойно ответил Пётр Сергеевич. — У меня есть медицинское заключение о дееспособности. И три свидетеля.
— Кто?
— Нотариус, его помощница и сосед. Мы вместе пили чай, когда я подписывал.
Антон сжал кулаки.
— Это нечестно.
— А что честно? То, что ты появляешься раз в полгода с бутылкой коньяка? То, что ты ни разу не спросил, как я себя чувствую? То, что ты уже прикидываешь, как продашь свою долю?
— Я...
— Молчи. Я всё про тебя знаю. У тебя долги. Ты надеялся, что я скоро отойду и ты сможешь получить деньги. Не выйдет. Треть — это максимум, что ты получишь. И то — только потому, что ты мой сын.
Антон схватил куртку и вышел, хлопнув дверью. Юрист, который всё это время молчал, неловко поднялся.
— Зинаида Павловна, мне, наверное, лучше уйти.
— Да, идите.
Он ушёл. Мы остались вчетвером: Пётр Сергеевич, Зинаида Павловна, Игорь и я.
— Ты всё равно передумаешь, — сказала свекровь тихо. — Ты всегда был слабым. Антон позвонит, поплачет, и ты переделаешь завещание.
— Не переделаю.
— Посмотрим.
Она встала.
— Игорь, едем. Отвезёшь меня домой.
— Нет, мама.
— Что — нет?
— Я останусь здесь. С женой и сыном. Ты можешь вызвать такси.
Зинаида Павловна посмотрела на него так, будто он ударил её. Потом перевела взгляд на меня.
— Это ты его настроила.
— Нет, — ответил Игорь. — Это я сам. Мне тридцать пять лет, мама. Хватит решать за меня.
— Ты об этом пожалеешь.
— Может быть. Но это будет моя ошибка, а не твоя.
Она ушла. Хлопнула дверью — почти так же громко, как Антон.
Пётр Сергеевич кашлянул.
— Вера, можно ещё чаю?
Я налила ему чай. Он пил маленькими глотками, глядя в окно.
— Она не изменится, — сказал он. — Зинаида. Двадцать лет прошло, а она всё такая же. Контроль — это её способ любить.
— Я знаю.
— Но Игорь сегодня удивил. Не ожидал от него.
Муж молчал. Он сидел в углу, обхватив голову руками.
— Игорь? — позвала я.
— Мне нужно время, — глухо сказал он. — Я только что выбрал между матерью и... и всем остальным.
— Ты не выбирал между нами. Ты выбрал себя.
— Это ещё страшнее.
— Почему?
— Потому что раньше я всегда делал то, что она хочет. И не нёс ответственности. Что-то пошло не так — виновата мама, она посоветовала. А теперь... теперь я сам.
Пётр Сергеевич встал.
— Сынок, ты правильно сделал. И я горжусь тобой. Впервые за много лет.
Игорь поднял голову.
— Правда?
— Правда.
Они обнялись. Неловко, по-мужски, едва касаясь друг друга. Но это были объятия, первые за долгое время.
Вечером, когда Пётр Сергеевич уехал, а Тимофей уснул, мы сидели на кухне. Молча пили чай. Потом Игорь сказал:
— Я должен был сделать это раньше.
— Что именно?
— Сказать маме «нет». Когда она приходила с этой бумагой — я должен был встать на твою сторону сразу. А не говорить «она хочет как лучше».
— Ты боялся.
— Да. Мне тридцать пять, а я боюсь собственную мать. Смешно, правда?
— Нет. Не смешно.
— Вера, я... Прости меня. За эти дни. За то, что я сказал про сумку.
— Ты не говорил про сумку.
— Но думал. Когда мама это сказала — я не возразил. Значит, где-то внутри согласился. Это ещё хуже.
Я положила руку на его ладонь.
— Ты сегодня сделал выбор. Это главное.
— Она мне не простит.
— Может быть. А может, остынет и примет.
— Ты её не знаешь.
— Я её знаю семь лет. Она жёсткая, но она любит тебя. По-своему, криво, через контроль — но любит.
— Иногда мне кажется, что она любит не меня, а идею меня. Послушного сына, который делает то, что сказано.
— Теперь у неё будет шанс узнать настоящего тебя.
Он усмехнулся.
— Ты оптимистка.
— Я реалистка. Просто верю в людей.
Антон позвонил через неделю. Голос был странный — не злой, не агрессивный. Уставший.
— Игорь, нам надо поговорить.
— Говори.
— Не по телефону. Можно, я приеду?
Он приехал в воскресенье. Без бутылки коньяка, без подарков. Сел за стол, попросил воды.
— У меня долги, — сказал он без предисловий. — Большие. Кредит, микрозаймы. Я думал, отец скоро... ну, понимаешь. И я смогу продать долю.
— Сколько?
— Полтора миллиона. Общая сумма.
Игорь присвистнул.
— И что теперь?
— Я хотел предложить сделку. Вы даёте мне пятьсот тысяч наличными — я отказываюсь от своей доли. Оформляем у нотариуса. Квартира полностью ваша.
— У нас нет пятисот тысяч.
— Кредит возьмите.
— Антон, ты серьёзно? Мы только три года назад кредит за ремонт закрыли.
— Тогда будем ждать, пока отец помрёт, и делить квартиру через суд. Тебе это надо?
— А тебе?
Антон отвернулся.
— Мне не надо. Мне нужны деньги сейчас. Эти люди... они не будут ждать.
— Какие люди?
— Неважно. Просто знай — если я не верну им деньги до конца марта, будут проблемы. У всех нас.
Я слушала из кухни. Выгляни Антон — увидел бы меня. Но он не выглядывал.
— Это угроза? — спросил Игорь.
— Это факт. Я не хочу, чтобы они сюда приходили. Где живёт Тимофей. Где живёт Вера.
— Ты приплёл мою семью в свои проблемы?
— Я ничего не приплетал. Они сами нашли. Пробили по адресам. Знают, что у отца квартира в центре.
Игорь встал.
— Вон.
— Игорь...
— Я сказал — вон. Ты пришёл сюда и угрожаешь моей семье.
— Я не угрожаю! Я предупреждаю!
— Это одно и то же.
Антон схватил его за руку.
— Послушай. Я облажался. Сильно. Но это не значит, что я хочу вам зла. Просто дай мне выбраться из этой ямы.
— Сам залез — сам выбирайся.
— Пятьсот тысяч, Игорь. Квартира в центре стоит восемь миллионов. Моя доля — почти три миллиона. Я прошу в шесть раз меньше. Это выгодная сделка.
— Сделка с шантажистом.
— Я не шантажирую. Я... умоляю.
В его голосе что-то дрогнуло. Я вышла из кухни.
— Антон, — сказала я, — если мы найдём деньги — как ты гарантируешь, что отзовёшь своих... знакомых?
Он посмотрел на меня.
— Они не мои знакомые. Они — коллекторы. Ну, типа того. Я верну им долг — они отстанут.
— А если обманешь? Возьмёшь деньги и исчезнешь?
— Вера, я много чего натворил в жизни. Но своего брата я не предам.
— Ты его и так уже предал. Когда приплёл сюда его семью.
Антон опустил голову.
— Я знаю. И мне... мне стыдно. Первый раз в жизни, наверное.
Повисла тишина. Потом Игорь сказал:
— Мы подумаем.
— Сколько у меня времени?
— Неделя. И если ты врёшь — я сам тебя найду.
— Не вру.
Он ушёл. Мы с Игорем смотрели друг на друга.
— Откуда у нас пятьсот тысяч? — спросила я.
— Материнский капитал.
— Ты серьёзно?
— Вера, я не хочу, чтобы какие-то уроды знали, где живёт мой сын.
— Материнский капитал можно потратить только на определённые цели. Жильё, образование...
— Жильё. Мы оформим выкуп доли у родственника.
— Это сработает?
— Должно. Нужно узнать у юриста.
Юрист сказал, что да, такая схема возможна. Антон официально владел третью квартиры через завещание, но Пётр Сергеевич согласился переоформить документы — оформить дарственную на Антона прямо сейчас, чтобы тот мог законно продать свою долю.
— Я это делаю не для него, — сказал Пётр Сергеевич. — Я это делаю для вас. Чтобы Тимофей спал спокойно.
Сделка заняла две недели. Бумаги, подписи, очереди в МФЦ. Антон получил деньги, подписал отказ, уехал в свой город.
Перед отъездом он пришёл попрощаться.
— Спасибо, — сказал он Игорю. — Я этого не заслуживаю.
— Не заслуживаешь.
— Я постараюсь... исправиться.
— Не старайся ради меня. Старайся ради себя.
Они пожали руки. Не обнялись — слишком много всего между ними лежало. Но это было лучше, чем ничего.
Зинаида Павловна позвонила через три недели после того памятного ужина. Голос был сухой.
— Как Тимофей?
— Хорошо. Готовится к школе.
— Передай, что бабушка его любит.
— Передам.
Пауза.
— Вера, я не буду извиняться.
— Я не прошу.
— Но я... признаю, что погорячилась. С этой бумагой.
— Я её не выбросила.
— Зачем хранишь?
— Как напоминание.
— О чём?
— О том, что меня пытались сломать. И о том, что я не сломалась.
Свекровь молчала несколько секунд.
— Ты сильнее, чем я думала.
— Я такая, какая есть.
— Игорь рядом?
— На работе.
— Скажи ему... скажи, что я приеду в субботу. Если вы не против.
— Не против.
Она приезжала в субботу. Привезла Тимофею конструктор, мне — ничего. Сидела на краешке стула, будто готовая в любой момент уйти. Игорь разговаривал с ней натянуто, но разговаривал.
Она не извинилась. Не признала, что была неправа. Она просто пришла — и это уже было чем-то.
К марту снег начал таять. Я узнала, что мы ждём второго ребёнка. Игорь плакал, когда я сказала ему — впервые за семь лет я видела его слёзы.
— Мальчик или девочка? — спрашивал Тимофей каждый день.
— Пока не знаем.
— Я хочу брата. Чтобы играть в футбол.
— А если сестра?
— Тогда буду её защищать.
Пётр Сергеевич приезжал каждые выходные. Возился с внуком, учил его забивать гвозди и отличать сосну от ели. Зинаида Павловна приходила по субботам, неизменно сдержанная. Она не изменилась — просто отступила на шаг.
Однажды вечером я достала ту бумагу из дальнего ящика. Перечитала. «Соглашение о разделе имущества в случае расторжения брака...»
Игорь заглянул через плечо.
— Выбрось, — сказал он.
— Нет.
— Почему?
— Потому что это напоминание. О том, через что мы прошли. О том, что мы справились.
— Мрачное напоминание.
— Зато честное.
Он обнял меня сзади, положил руки на живот.
— Мы справились, — повторил он. — Звучит странно, когда говоришь это вслух.
— Мы ещё не закончили. Впереди — ребёнок, школа Тимофея, твоя мать, которая никуда не денется.
— Но теперь я готов. К чему угодно.
— Даже к пелёнкам?
— Особенно к пелёнкам.
Я рассмеялась. Он тоже. И в этом смехе было что-то новое — лёгкость, которой раньше не было. Мы стояли на кухне, за окном таял последний февральский снег, и впереди была весна. Не идеальная жизнь — просто наша.
Бумага осталась в ящике. Не порванная, не сожжённая. Просто лежит там, напоминая о том, что я выстояла.