Я обязательно вернусь 4
Григорий не спрашивал “что”. Он и так видел. Скинул шинель, закатал рукава.
— Где тяжёлые? — спросил он спокойно, как в госпитале.
Женщина быстро показала:
— Там, в кабинете. Там мальчишка, ногу ему… и старик, грудь… и ещё баба…
— Понял, — кивнул Григорий.
И пошёл.
В кабинете стоял длинный стол. На нём лежал парень лет шестнадцати, лицо белое, губы синие. Нога замотана тряпками, уже мокрыми от крови.
— Держись, — сказал Григорий, наклоняясь. — Слышишь? Держись. Как зовут?
— Ваня… — прошептал тот.
— Ваня, смотри на меня, — Григорий положил ладонь ему на плечо. — Больно будет. Но жить будешь.
Парень попытался улыбнуться — и застонал.
Григорий велел тётке Клавдии мыть и скоблить кабинет, превращать его в хирургический. На помощь ей пришли еще две женщины. Принесли все тряпки, простыни, одеяла, что удалось найти в деревне.
— Сойдёт, — сказал Григорий. — Сойдёт.
Началась работа. Молодой мужчина из партизан помогал доктору.
Григорий всё делал быстро, чётко, без лишних слов. Партизан рядом держал парня, прижимал, чтобы не дёрнулся. Тетка Клава молилась.
Когда закончил, у Григория тряслись руки. Не от страха — от усталости. Но отдыхать было некогда.
— Дальше, — сказал он.
Так прошёл день. И ночь. И ещё день.
К нему потянулись местные: болячек было много.
Григорий понимал, что тут он нужен.
В один из дней он вышел на улицу глотнуть воздуха. Везде виднелись чёрные следы, на заборах — обугленные доски. В одном дворе лежали перевёрнутые детские санки. У Григория внутри болезненно щёлкнуло: каратели сделали своё чёрное дело.
Он пошёл вдоль улицы — не из любопытства. Просто ноги сами понесли. И вдруг услышал тонкий звук. Не крик — скорее, писк. Как котёнок.
Остановился. Прислушался.
Звук шёл из-под крыльца полуразваленного дома. Григорий подошел ближе. Там, в тени, сидела девочка. Маленькая. Грязная. В платочке, который был когда-то белым. Глаза — огромные, пустые и живые одновременно.
— Эй… — начал он и тут же спохватился. — Тихо. Не бойся. Я не немец.
Девочка молчала. Только смотрела. Не плакала — будто уже выплакала всё.
— Как тебя зовут? — спросил он мягко.
Тишина.
Он протянул руку. Девочка не отпрянула, но и не пошла. Тогда он осторожно достал её — лёгкую, как птичку. Она сначала напряглась, потом вдруг уткнулась ему в шинель и тихо всхлипнула — один раз, без звука.
Григорий стоял и чувствовал, как у него в горле поднимается ком. Он прижал девочку крепче.
— Всё, — сказал он. — Всё. Я рядом.
Он разглядел рядом лаз. Как будто в погреб, но внутри была набита солома. Видимо, девочка пряталась там.
Он принёс ребенка в контору. Женщина в фартуке ахнула:
— Господи, откуда?
— Нашёл, — коротко ответил Григорий. — Под крыльцом лаз в погреб с соломой. Её кто-нибудь знает?
Женщина подошла, посмотрела, покачала головой.
— Не наша. Может, из соседней деревни. Когда немцы наступали, многие оттуда бежали сюда к родственникам. Там сейчас никого не осталось, ироды всех… — она не договорила, махнула рукой, будто отгоняла ужас.
Григорий наклонился к девочке.
— Скажи, как тебя зовут.
Девочка смотрела на него, как будто слово “зовут” было ей непонятно. Потом тихо прошептала что-то невнятное — и снова замолчала.
Григорий выдохнул. И вдруг сказал, не думая:
— Томочка.
Женщина подняла на него глаза:
— Почему Томочка?
Он не ответил. Потому что ответ был слишком личный, слишком больной. Потому что в этом имени было всё: жена, дом, вера, .
— Будешь Томочка, — повторил он тихо. — Пока.
Девочка посмотрела на него внимательней. И вдруг — впервые — чуть-чуть расслабилась. Как будто ей было важно не имя, а то, как он сказал.
С того дня она от него не отходила. Сидела в углу, пока он перевязывал. Потом тянула его за рукав, когда он вставал.
— Уууу… — лепетала она.
— Я тут, Томочка, — отвечал он, и сердце у него каждый раз сжималось. — Тут.
…Семку принесли под вечер, когда в конторе уже пахло не лекарством, а усталостью. Днём людей несли и вели бесконечно. Выжившие из соседних деревень шли за помощью. То с обожжёнными руками, то с простуженными лёгкими, то с такими ранами, на которые и смотреть страшно. А к вечеру все будто выдыхались: и те, кто лежал, и те, кто помогал.
Семка не шёл. Его волокли на одеяле двое мужиков, а мать бежала рядом и всё повторяла одно и то же, как заклинание:
— Доктор, родненький, посмотри… док-тор…
Григорий вышел в коридор.
— В кабинет, —сказал коротко.
Семку положили на стол. Он был худой, с серым лицом, глаза горячо блестели. Ноги — в тряпках, намотанных слоями, сверху верёвка. От тряпок тянуло сладким, тяжёлым — ожогом.
— Семён? — спросил Григорий, наклоняясь.
Мальчишка дёрнул головой, будто хотел ответить, но только застонал.
Мать стояла у двери, вцепившись в косяк. Пальцы белые, губы сухие.
— Как обжёг? — спросил Григорий, уже развязывая верёвку.
— В сарае… — выдохнула она. — Подожгли… немцы… он к козе кинулся… Доктор, он же у меня один…
Тряпки снялись не сразу. Присохли. Семка вздрогнул, сжал зубы так, что у него на виске обозначилась жилка.
— Держись, — сказал Григорий спокойно. — Не рвись. Сейчас легче будет.
Он видел — ожоги тяжёлые. Но не безнадёжно. Пока живой — не безнадёжно.
— Воду кипячёную, — сказал он через плечо. — И чистых тряпок сколько найдёте.
Мать шагнула ближе, и у неё голос дрожал:
— Доктор… только не отрезай… он же мальчишка…
Григорий поднял глаза.
—Будем спасать. И уведите её отсюда.
Семка смотрел на него исподлобья, терпел. Тихий, упёртый — такие выживают.
Григорий работал долго.
— Молодец, — сказал Григорий, когда закончил.
Семка был без сил, но кивнул.
Григорий вышел в коридор. Мать вскочила и вдруг села прямо на табурет и закрыла лицо ладонями. Не рыдала — нет. Просто выдохнула.
— Жить будет? — спросила она через пальцы.
— Будет, — сказал Григорий. — Если ты всё сделаешь, как скажу.
Она подняла глаза.
— Доктор… — сказала она тихо. — Ты скажи…я сделаю и проси, чего хочешь. Я всё… у меня и яйца есть, и сало, и…
Григорий махнул рукой.
— Не надо мне сала.
— Нет, ты моего сыночка спас.
Григорий молчал. Его взгляд упёрся в ребенка, что смотрел на него, как зверёк из норы.
Томочка сидела на лавке. Ножки под себя. Платочек съехал на бок. Глаза — настороженные, но уже не пустые. Она привыкла к его шагам, к его голосу, к тому, что рядом не кричат на неё и не гонят.
Григорий посмотрел на мать Семки.
— Хочешь расплатиться? — спросил он тихо.
— Хочу, — сразу ответила она, и подбородок у неё дрогнул.
— Тогда оставь у себя девочку. На время. Я скоро уйду. А она…я не могу её с собой взять. Пусть она будет в тепле. Я вернусь — заберу.
Мать Семки уставилась на него, будто не поняла.
— Девочку?.. Ты… ты за ней вернёшься?
— Вернусь, — сказал Григорий коротко. И добавил, уже жёстче, потому что иначе ему самому не выдержать: — Заберу. Обещаю.
Дуся стояла, слушала, и лицо у неё было каменное. Она не сразу заговорила.
— Ты же с партизанами, — сказала она наконец. — Сегодня живой, завтра…
— “Завтра” у всех, — оборвал Григорий. Потом вздохнул. — Я понимаю, страшно. Я не прошу любить. Я прошу — не бросать.
Дуся посмотрела на Томочку.
— Ладно, — сказала глухо. — Пусть будет. Оставлю. Только ты, доктор… — она посмотрела прямо на Григория, — ты слово дал. Слово — не бумажка.
Григорий кивнул.
— Слово дал.
Он подошёл к Томочке, присел.
— Я уйду, — сказал он ей тихо. — Ты останешься у Дуси. Поняла?
Девочка смотрела, не моргая.
— Потом приду, — добавил он. — Заберу.
Она вдруг протянула руку и уцепилась за его палец. Крепко, по-детски, но так, будто держит последнее.
Григорий осторожно высвободил руку, погладил её по голове.
— Тихо, — сказал. — Я вернусь. Но пока ты тут, со мной. Будем пока Сёмку лечить и всех остальных.
Он ушёл однажды ночью. Партизаны двигались вперёд. Перед уходом Григорий смотрел на спящую Томочку и в груди было тяжело, как перед операцией. Только там он знал, что будет делать. А тут — он уходил, оставляя ребёнка в чужих руках и жил обещанием - вернуться.
**
Фронтовые дороги были долгими и тяжелыми. Всегда – с партизанским отрядом. Всегда – невидимые, без связи, затерянные в лесах. В конце сорок четвёртого его отпустили домой.
Свершилось то, о чём он мечтал.
Командир выдал бумагу, похлопал по плечу.
— Езжай, доктор. Дальше справимся. Ты своё отработал.
Сначала его ждала Кириловка. Потому что там, в чужой избе, жила маленькая Томочка, которую он обещал забрать.
Поезд дёргался, гремел. Люди вокруг говорили о фронте, о хлебе, о том, кто вернулся, а кого еще ждут. Григорий слушал только стук колёс и повторял про себя: “Кириловка. Томочка”.
Он сошёл на станции, дошёл пешком до деревни. Деревня стояла полуголая, полусгоревшая, но живая. Трубы уже не такие чёрные. Где-то лаяла собака. Где-то пахло дымом — домашним, печным.
Он подошёл к дому Дуси, постучал.
Дуся открыла не сразу. Сначала за дверью что-то шевельнулось, послышались шаги — осторожные, тихие. Потом щёлкнул крючок.
— Кто там? — спросила она, не распахивая.
— Свой, — ответил Григорий. Голос у него сел от дороги.
Дверь приоткрылась. Дуся выглянула, прищурилась, будто боялась ошибиться. Лицо у неё стало суше, резче. Но глаза — те же: упрямые.
Она секунду молчала, потом выдохнула как-то странно:
— Господи… ты…
— Я, — коротко сказал Григорий. — Пришёл.
Дуся не бросилась обнимать. Не заплакала. Просто отступила в сторону, пропуская.
— Проходи, — сказала она глухо.
В избе пахло картошкой, печным дымом. На лавке лежали аккуратно сложенные вещи. У окна стояла жестяная кружка с водой, в ней — веточка, будто “цветок”.
Томочка появилась не сразу. Сначала выглянула из-за занавески, как из укрытия. Потом вышла на середину и замерла.
Она выросла. Не стала красавицей. Она стала крепче. Лицо уже не чёрное от сажи, а загорелое, с веснушками. Волосы подстрижены ровно, видно — Дуся старалась. Глаза всё такие же серьёзные. Только теперь в них было больше доверия.
Она смотрела на Григория долго, будто сопоставляла: тот ли это человек, которого она ждала.
— Томочка, — сказал он тихо.
И девочка вдруг шагнула к нему, взяла за руку. Как будто проверила и решила: да, это он.
Дуся стояла у печки, руки спрятала под фартук, губы дрожали.
— Думала, не придёшь, — сказала она.
— Я слово дал, — ответил Григорий.
— Слово… — Дуся фыркнула. - Что сейчас стоит слово. Но я бы её не оставила. Ты мне сына спас.
-Как он?
- Хорошо.
— Собирай её, — Григорий кивнул он на девочку. — Мы поедем.
Дуся вздрогнула. Не от неожиданности — от того, что момент всё-таки настал. Начала суетиться, достала пальтишко. Подошла к Томочке, поправила ей воротник, завязала тесёмки на шапке. Слишком туго — руки дрожали, вот и тянула.
— Там… как? — спросила она, не поднимая глаз. — Жена-то… жива?
— Должна, — сказал Григорий. И сразу поправился: — Жива. Я знаю.
Дуся посмотрела на него внимательно.
— Вот как? — тихо спросила. — Ты знаешь, а она знает?
Григорий промолчал. Не потому, что не было ответа. Потому что ответ был страшный.
Дуся вздохнула, сунула девочке узелок:
— Тут хлеб. И платок. И… — она запнулась, достала из-под подушки маленькую тряпичную куклу. — Возьми. Сама сшила. Чтоб не одной.
Томочка прижала куклу к груди и кивнула. Никаких “спасибо” она не сказала — она вообще говорила мало. Но по тому, как она прижала куклу, было понятно: она ей очень нужна.
Дуся посмотрела на Григория внимательно.
— Не обижай её, — сказала она шёпотом. — Она… она не избалована.
— Я не обижу её, — ответил Григорий.
— И жене скажи… — Дуся сглотнула. — Скажи, что я… что я, … как могла.
— Скажу, — пообещал он.
Дуся вдруг резко отвернулась. И только по тому, как у неё задрожали плечи, он понял: плачет. Без звука.
Григорий взял Томочку за руку.
— Пойдём.
Дорога до дома была длинной. В вагоне царила теснота, люди сидели и на полках, и на полу. Кто-то спал, кто-то спорил, сколько еще до Победы, кто-то рассказывал, где был и что видел. Григорий слушал вполуха. Он всё время смотрел на Томочку: не устала ли, не холодно ли. Она сидела тихо, колени поджала, куклу держала крепко.
— Скоро? — спросила она один раз.
— Скоро, — ответил он. И добавил, чтобы было честно: — Не очень. Но доедем.
Она кивнула. Терпеть она умела лучше многих взрослых.
Когда поезд остановился на конечной, Григорий вышел на перрон и почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Не от усталости. От того, что вернулся.
Он повёл Томочку прямо в госпитальное общежитие — туда, где они с Тамарой когда-то жили в крохотной комнате. Он шёл по знакомому двору и ловил себя на том, что ждёт: сейчас он постучит, откроется дверь, и Тамара выйдет, как тогда, в платке, строгая, живая… Но дверь не открывалась.
Общежитие жило своей жизнью: кто-то ругался, кто-то смеялся.
На него сначала не обратили внимания. Он был в шинели, худой, с девочкой рядом — таких в войну много. Но потом пожилая женщина, которая несла таз с мокрым бельем, замерла.
— Господи… — выдохнула она. — Это… это вы?
— Я, — сказал Григорий.
— Лебедев? — голос у неё стал тонкий. — Доктор Лебедев?
— Живой… — прошептала она. — Живой!
Возле них собрался народ. Григорий стоял и чувствовал себя не человеком, а привидением, которое вдруг оказалось настоящим.
— А… Тамара? — спросил он, и голос у него предательски дрогнул.
Санитарки переглянулись.
— Тамара у бабки Агафьи, — сказала одна быстро, будто боялась, что он исчезнет. — Она… она после… ну… как похоронка пришла… она туда перебралась.
Григорий подхватил девочку, дернулся обратно. Он знал дом Агафьи. Он стоял рядом с больницей.
Остановился у калитки. Томочка сжала его руку.
— Боязно? — спросила она вдруг.
Григорий усмехнулся:
— Боязно.
Он подошёл к двери и постучал. Не громко.
Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла Тамара.
Она была худее, чем он помнил. Лицо строже. Но глаза — свои, родные. И в этих глазах не было удивления. Они долго молчали, глядя друг на друга.
— Ну что, — сказала она тихо, и голос у неё дрогнул. — Живой?
Григорий хотел сказать много. Про лес, про поезд, про то, как он каждый день думал о ней. Но изо рта вышло самое простое:
— Живой.
И тут из-за Тамары выглянул мальчик. В рубашонке, босиком. Глаза — серые, упрямые. Он смотрел на Григория.
— Гриша, — сказала Тамара и положила руку мальчику на голову. — Это… папа.
Григорий почувствовал, как у него внутри всё перевернулось.
— Папа? — повторил он хрипло.
Тамара кивнула. И только теперь в её глазах блеснули слёзы.
— Я говорила же, — сказала она тихо. — Я знала.
Григорий опустился на корточки перед мальчиком.
— Здравствуй, — сказал он. — Я… папа Григорий.
Мальчик подумал секунду и вдруг протянул руку — потрогать его щёку, как потрогать что-то новое и важное.
И тут Томочка — та, что рядом, — шагнула вперёд и спряталась за Григория. Тамара увидела её только теперь. Вздрогнула. Посмотрела внимательно.
— Это кто? — спросила она.
Григорий поднялся. Взял девочку за плечи, вывел вперёд.
— Это Томочка, — сказал он тихо. — Я нашёл её. Не мог оставить. Я… я знал, что ты примешь.
Тамара молчала. Долго. Григорий уже приготовился к самому худшему — к вопросу, к резкости, к боли. Но Тамара вдруг присела перед девочкой, чтобы быть на одном уровне, и сказала спокойно:
— Иди ко мне.
Девочка не пошла сразу. Посмотрела на Григория, будто спрашивая разрешения. Он кивнул.
Тогда она сделала шаг. Потом ещё. Тамара обняла её — не крепко, но ласково и тепло.
— Ну вот, — сказала Тамара и тихо выдохнула, как после тяжёлой смены. — Вы и дома. Я так вас ждала…
Конец.