- Мама, а где белая курица? Удивленный Василий Васильевич не обнаружил утром у печки красную коробку с птицей.
-Улетела к другим белым курочкам. Далеко-далеко, в большой куриный домик, где все время лето, - отвечаю я.
-И лето и землянички, и пугало на заборе и на речку ходить гулять, и курточку не надевать, и пузырики пускать?
-Где ягодки, травка и солнышко с бабочками, - соглашаюсь я.
Вчера улетела на пернатую радугу Белая. Скажу честно, за десять лет куроводства у меня такое впервые. Впервые так долго курица ждала свою финальную точку. В последние несколько дней она даже не держалась за жизнь, просто устала. Уставшая лежала и ждала. Ждала, плавая слепо на задворках своего сознания. Но за какие то неведомые грехи в заоблачный куриный домик не попадала и не попадала. А ускорить переход я не могла, мне действительно невозможно одними и теми же руками возвращать жизнь и отгонять ее. Однако позавчера ночью отмучалась.
Самое неприятное в сожительстве с братьями меньшими то, что жизни их намного короче человеческих. Даже у самых умных и сообразительных. Умные и сообразительные вообще быстро становятся участниками большой семьи, потому потери так выбивают почву из-под ног. Есть вещи, которые понимаешь логически, но к ним невозможно привыкнуть. Никогда. Даже в максимально притупленном, опустошонном, растрепанном состоянии каждый уход воспринимается как поражение, как удар по уязвимому месту. По месту, которое никогда не заживает. Жить на земле - это жить среди живых существ и участвовать в их уходе, в том числе, безучастным оставаться сложно. Я не знаю, из каких канатов вьют свои нервы ветеринары и кто их учит нарабатывать спасительный профессиональный цинизм, без которого работать на этой стезе невозможно. Я бы никогда не смогла. Все живое - это часть меня. Это пространство меня. Мы вместе. Расставание - это больно.
Белой было больше шести лет, точнее подсчитать я не смогла. Она успела вывести свою дюжину цыплят. Я помню, как она на половине пути передумала быть мамой и через две недели после появления цыплят бросила их и ушла к петуху на постой. Ох намучалась я потом с пушистыми беспризорниками.
Затем Белая на три года забыла о материнском инстинкте, яиц не давала и гнездо огородами обходило. Этим летом же ее накрыло. Она решительно легла на гнездо и больше двух месяцев, невзирая на абсолютно все способы вывести ее с режима насиживания, парила несуществующие яйца. Конечно, за это время организм немолодой курочки истощился, к осени она легко подхватила какую-то заразу от сорок, которые щедро развелись в притаежной деревне после мусорной реформы. Затем стала кашлять и чахнуть, ослепла, а по первому снегу легла на сугроб. Оттуда я ее и сняла. И зачем то выходила, забрала в человеческое жилье. Пришлось зимовать нам нынче с двумя слепыми курами, о чем писала позавчера...
Так вот. Осталась с нами в избушке только черная безногая Александра Ильинична. Не долго она радовалась свободе (ровно шесть часов, да).
Пошла я после обеда в курятник, а там под порог забился молодой черный петушок. Такой, с мохнатыми ногами и низким голосом, смешной парнишка. Лежит и прощается с зимой. А сестры его, само собой, долбят по голове. Любят куры ослабленных добивать.
В прошлом году по непонятной причине также в феврале мы не досчитались по утру молодого петушка. И этого бы оставить, но я дрогнула. Стала сентиментальной в эту зиму, каюсь. Да и февраль такой февраль, то ливень то мороз, то буря то метель. В февралях ушли мои самые высокочастотные кошки, боюсь я февралей.
Взяла петушка в охапку, потащила домой. Петушок хоть и лохматый как грива льва, шарообразный прямо, но легкий и костлявый до предела. Еле засунула в корзинку, петушок то объемный. А он набок валится, сбоку клубочком свернулся, глаза закатил и исторгает из себя последствия инфекции, видимо. А дома антибиотиков нет. Дома на ноги ставящего вообще ничего нет, все ушло в прошлую весну. Из витаминов только чиктоник остался, даже мясокостная мука и ракушка закончились, пустые полки дома!
Я воды ему в рот налила, сыворотки потом слегка капнула. Предложила самую крутую ( с точки зрения кур ), самую привлекательную еду. Не кушает. Так и сидит в корзинке, нахохленый. Иногда выглядывает ежиком из-под колючек, если бородку пощекотать. Рот разевает птенчиком, ну что ты будешь делать!((((
Я пришла к выводу, что больше нельзя так жить, прямо опасно. И дома углы-полы гнилые. И в курятнике так себе условия. И надо строиться. И надо организовывать безопасное, грамотное пространство для всех. И надо вставать на ноги каким-то чудным образом, или признавать свое поражение и осваиваться на своем дне. Сжигая и придавая земле участников моего звериного колхоза и не принимая на баланс новые хвостатые души. Выводить из своего поля все живое, раз оно становится не очень живым. Надо. Не получается пока.
А вчера компьютерная мышка сломалась, а я все о глобальном!
И думаю я так, думаю, а сама на корточках сижу такая, вливаю в петушиное горло воду. Чувствую себя вообще бесполезной хозяйкой, беспомощным куроводом и пеньком-человечком. А одноногая Александра Ильинична, тем делом, прорывается через картонную заслонку к петушку, чтобы доклевать его по головушке, и взволнованно сипло кудахчет. А собака Буслик облизывается и смотрит в глаза мне - это ты нам дичь принесла? А Василий Васильевич карабкается мне на спину и верещит нечто, вроде - пропала собака по кличке дружооок! А кот Кисик, сквозь метель и мороз учуявший весну за горой, прыгает на кошку Мышку, получает от нее оглушительную затрещину и кошки разбегаются такие по дому, разбегаются. И мои мысли разбегаются, и действия разлетаются по углам, несовершенные действия, ибо я вторую неделю не могу, к примеру, организовать посадку рассады перцев и лука порея. Совсем потеряла вострость бытия. А Василий Васильевич сквозь эти думы трясет меня за плечо - мааам, мааам, мааам, почему часы не бьют?
Часы не бьют, сынок, потому, что ваша мама точкой сборки поехала.