— Нет, мама. Я не поеду. И ты меня не заставишь.
Варя стояла посреди кухни — руки скрещены, подбородок задран — и смотрела на мать с такой непреклонностью, будто ей было не тринадцать, а тридцать три. Светлана отложила полотенце на табурет.
— Варенька, послушай меня.
— Я слушаю. Уже сто раз слушала. И всё равно нет.
Светлана вздохнула. За окном шёл дождь, монотонный, осенний, такой, какой бывает только здесь, в Берёзовке, — будто небо тоже давно устало и не знает, как остановиться. Дочь не двигалась с места. Светлана подошла к плите, поставила чайник — не потому что хотела пить, а чтобы занять руки.
Переезд в Уссурийск она задумала ещё весной, когда Геннадий окончательно слетел с катушек. После того как участковый привёз его домой в третий раз за месяц, Светлана поняла: больше ждать нечего и некого. Развод оформили к июлю. Детей суд оставил с ней — впрочем, Геннадий и не возражал, он вообще уже мало на что реагировал.
Работы в Берёзовке не было. Вернее, была — но такая, что на неё смотреть больно: ставка кассира в сельпо, уборщица в клубе по пятницам. Светлана семь лет проработала бухгалтером в колхозном хозяйстве, пока хозяйство не закрылось. Год сидела без дела, перебивалась огородом и тем, что мать давала. А потом двоюродная сестра из Уссурийска написала: есть место в строительной компании, счетовод, зарплата нормальная, жильё поможем найти.
Светлана три ночи не спала. Думала про Мишку — ему семь, идёт в первый класс. Думала про Варю. Варя — вот где загвоздка.
— Ты понимаешь, что здесь нет работы? — спросила она, не оборачиваясь от плиты.
— Ты найдёшь что-нибудь.
— Варя, я год искала.
— Значит, плохо искала.
Светлана повернулась. Дочь смотрела в стену — демонстративно, с тем особым подростковым умением делать вид, что тебя здесь нет.
— У меня здесь подруги, — сказала Варя тише. — У меня Дашка, Зойка, мы с третьего класса вместе. У меня школа, там математичка нормальная, она меня на олимпиаду везёт в феврале. Ты хочешь, чтобы я всё это бросила?
— Я хочу, чтобы ты жила нормально.
— А я нормально живу!
— Варя.
— Мам, я останусь у бабы Зины. Она не против. Я уже спрашивала.
Светлана почувствовала что-то похожее на укол — резкое, под рёбрами. Спрашивала уже. Без неё. Всё решила без неё.
Зинаида Михайловна, мать Светланы, жила через два дома. Ей было шестьдесят два, огород, куры, здоровье железное. Когда Светлана пришла к ней вечером, та сидела у телевизора и вязала.
— Варька уже прибегала, — сказала мать, не отрывая глаз от спиц. — Поговорили.
— И ты согласилась?
— А что мне было делать? Гнать её? — Зинаида Михайловна подняла голову. — Наташ, ты езжай. Давно надо было. Я с Варькой справлюсь, не маленькая. Пусть год поживёт, а там видно будет.
— Мам, это же ненормально — уехать и оставить ребёнка.
— Ненормально — сидеть здесь и гнить заживо. Тебе тридцать восемь лет, Светка. Ты ещё человек или уже нет?
Светлана промолчала. Мать права. Мать всегда права, это раздражает.
Сборы заняли неделю. Светлана разбирала шкафы, натыкалась на вещи, которые уже забыла: платье в горошек, которое надевала на выпускной у племянницы, Генкин свитер — зачем-то сохранила, идиотка. Выбросила. Книги, детские рисунки, банки с прошлогодним вареньем — всё это было частью какой-то прежней жизни, от которой она сейчас отрезала себя по живому.
Мишка ходил следом и задавал вопросы.
— Мам, а в Уссурийске есть динозавры?
— Нет, Мишань.
— А зоопарк?
— Не знаю. Узнаем.
— А Варька не едет?
— Нет.
Мишка переварил это, сопя.
— Она дура, — сказал он убеждённо и пошёл смотреть мультики.
Варя помогала упаковывать посуду молча. Светлана ловила её взгляд и отводила свой. Они обе делали вид, что всё нормально, что это временно, что ничего страшного не происходит. Обе знали, что врут.
Последний вечер. Светлана сидела на крыльце, курила — второй раз в жизни, первый был на похоронах отца. Дом смотрел на неё окнами. Берёзы за забором стояли голые, ноябрьские. Где-то лаяла собака.
Она прожила здесь тридцать восемь лет. Родилась в этом доме — вернее, в районной больнице, но привезли сюда. Здесь пошла в школу, здесь познакомилась с Геннадием на танцах в клубе, дурацкое было платье, розовое. Здесь родила Варю, потом Мишку. Здесь похоронила отца.
Уходить от всего этого — как выдёргивать зуб. Больно, и понимаешь, что правильно, и всё равно больно.
Машина пришла утром — Колька Рябов с соседней улицы, у него грузовик. Загрузили матрасы, коробки, Мишкин велосипед, который жалко было бросить. Варя стояла у ворот и смотрела.
— Ну, — сказала Светлана. — Слушайся бабу Зину.
— Ладно.
— Звони каждый день.
— Ладно.
— Если что — сразу говори мне, не тяни.
— Мам. — Варя смотрела в сторону, на дорогу. — Ты езжай уже.
Светлана обняла её — Варя не отстранилась, но и не обняла в ответ, стояла как столб. Тринадцать лет — это такой возраст, когда невозможно быть одновременно взрослой и ребёнком, и от этого всё время больно, и сама не знаешь, почему.
Мишка уже сидел в кабине и смотрел, как дядя Колька крутит кнопки на магнитоле.
Светлана залезла в кабину. Грузовик тронулся.
Она не оборачивалась. Смотрела вперёд, на дорогу, на серое небо над сопками, на указатель «Уссурийск — 87 км».
Мишка прижался к её боку и засопел.
— Мам, а мы вернёмся?
— Не знаю, Мишань.
— Но если захотим — сможем?
Светлана подумала. Дом никуда не денется. Мать никуда не денется. Варя — та ещё вопрос, Варя может зарасти корнями раньше, чем успеешь оглянуться.
— Сможем, — сказала она.
Мишка успокоился и уставился в окно.
Светлана ехала и думала о том, что ждёт её в Уссурийске: съёмная комната у сестры, чужой город, новая работа, где надо будет со всеми знакомиться и делать вид, что ты не боишься. Думала о том, что Варя так и не сказала «приезжай скоро» — только «езжай уже». Думала о том, что тридцать восемь лет — это, наверное, не так и много.
Грузовик выехал из Берёзовки.
Впереди было что-то, чему она не знала названия.
Первую ночь в Уссурийске Светлана не спала. Мишка сразу вырубился на раскладушке, даже не поужинав. Сестра постелила ей в зале, ушла к себе. За окном шумел чужой город — машины, чьи-то голоса, собаки.
Светлана лежала и смотрела в потолок.
Она не плакала. Просто лежала и думала: вот оно. Началось.
Страшно не было. Было что-то другое — острое, тревожное, живое. Как будто что-то долго стояло без движения и вдруг качнулось.
В три ночи пришло сообщение от Вари: короткое, без знаков препинания.
«мам ты доехала»
Светлана написала в ответ: «Доехала. Спи.»
Подождала.
Варя прочитала. Ничего не ответила.
Светлана положила телефон на пол рядом с раскладушкой. Закрыла глаза. Город шумел за окном. Мишка во сне что-то бормотал про динозавров.
Утром надо было идти знакомиться с работой.