– За семью! За нашу кровь! Потому что мы – одна семья, и у нас всё общее!
Дядя Валера поднял рюмку. Перстень-печатка на мизинце блеснул под лампой – золотой, массивный, с гравировкой. Он носил его всегда. На работе, на праздниках, в бане. Будто печать, которой заверял каждое своё слово.
Стол ломился. Шашлык, селёдка под шубой, два вида салата, пироги. Тётя Вера готовила с утра, но дядя Валера всё равно заказал ещё и роллы из ресторана. Чтобы «по-богатому». Он любил это слово.
Я сидел в углу, между мамой и двоюродным братом Лёшей. Лёше тогда было двадцать четыре, мне – двадцать шесть. Он работал у отца на мойке – «менеджером», хотя никто не понимал, что именно он менеджил. Приходил к одиннадцати, уходил в три. Получал, по слухам, сто двадцать тысяч.
Я работал автомехаником в чужом сервисе. Шестьдесят тысяч в месяц. Руки в мелких шрамах от инструмента – порез об кромку крыла, ожог от выхлопной, ссадина от сорвавшегося ключа. Каждый шрам – рабочий день.
– За семью! – повторил дядя Валера, и все выпили.
Мама сидела рядом, тихая, в новой блузке, которую сшила сама. Она всю жизнь шила. Работала швеёй на фабрике, потом на дому. И пятнадцать лет – с две тысячи четвёртого по две тысячи девятнадцатый – шила для дядиных автомоек. Чехлы на сиденья в зонах ожидания. Занавески. Фартуки для работников. Скатерти в «клиентскую зону», которую дядя устроил на своей самой большой мойке.
Пятнадцать лет. Ни копейки. «Валера же брат, – говорила она, когда я спрашивал. – Разве можно с родного брата деньги брать?»
Можно. Если у родного брата четыре автомойки, дом в два этажа с участком, два внедорожника и перстень за сто пятьдесят тысяч на мизинце. А у тебя – однушка в хрущёвке и машинка «Зингер» семьдесят второго года.
Но мама верила в семью. Она выросла с этим – «кровь не вода», «свои не бросают», «мы друг за друга горой». И дядя Валера эти слова произносил с удовольствием. На каждом застолье. Два-три раза в год, двадцать лет подряд. Раз сорок за мою жизнь, не меньше.
«Мы – одна семья. У нас всё общее.»
Я слушал и верил. До двадцати шести лет – верил.
В тот вечер, после застолья, когда мы с мамой ехали домой на маршрутке – дядя не предложил подвезти, хотя нам было по пути, – я сказал ей:
– Мам, хватит шить ему бесплатно. Пусть платит, как другим платит.
Она посмотрела на меня. Глаза усталые, в морщинках.
– Он же брат, Руслан.
– Брат, у которого дом за двадцать миллионов. А ты в однушке с протекающим краном.
Она отвернулась к окну. Промолчала. Я знал – она не перестанет. Она не умела брать деньги с «родных». А «родные» не умели предлагать.
Но у меня в голове уже созрел план. Если «всё общее» – значит, и помощь тоже. Я хотел открыть свой автосервис. Маленький, на два подъёмника. Нужно было триста пятьдесят тысяч – аренда помещения на три месяца вперёд, оборудование, инструмент. Не в подарок. В долг. С процентами, если хочет. Я бы вернул за год – клиентская база была, руки золотые, работы хватало.
Я позвонил дяде через неделю.
– Дядь Валер, нужна помощь. Хочу свой сервис открыть. Триста пятьдесят тысяч – в долг, верну с процентами.
Пауза. Я слышал, как он дышит в трубку. Потом – голос, совсем другой. Не тот, застольный, щедрый. Сухой. Деловой.
– Руслан, я тебе вот что скажу. Я свой бизнес сам поднял. Никто мне не помогал. Каждый сам за себя. Это бизнес – тут родственников нет.
Каждый сам за себя. Я стоял на кухне в маминой однушке, телефон у уха, и слушал, как человек, который сорок раз говорил «у нас всё общее», объяснял мне, что ничего общего нет.
– Понял, – сказал я. – Спасибо.
– Не обижайся. Просто так устроена жизнь. Заработай сам – сам и ценить будешь.
Он говорил это покровительственно. Как учитель с двоечником. Я – тридцатилетний мужик, руки в шрамах, шестьдесят тысяч в месяц – и он мне объяснял про «заработай сам». Он, который начинал на деньги тестя и первую мойку получил в наследство от жениного отца. Это я потом узнал, через маму.
Через неделю Лёша выложил фото в соцсети. Новый внедорожник. Белый, с панорамной крышей. Четыре с половиной миллиона – модель я определил сразу, я же механик. Подпись: «Спасибо бате за подарок. Семья – это сила».
Семья – это сила. Четыре с половиной миллиона сыну на машину. И «каждый сам за себя» – племяннику, который просил в тринадцать раз меньше.
Я сидел и смотрел на эту фотографию. Лёша за рулём, улыбается, рука на руле – гладкая, без единого шрама. Я посмотрел на свои. Порез на большом пальце, свежий – вчера соскочила отвёртка.
Я удалил дядю из друзей. Молча, без объяснений. Перестал ездить на застолья. Мама звонила: «Валера обижается, спрашивает, почему ты не приезжаешь». Я отвечал: «Каждый сам за себя, мам. Так он сказал».
Она плакала. Просила помириться. Я слышал в трубке, как она всхлипывает, и сжимал челюсть так, что зубы скрипели.
– Мам, я его не обижал. Он – меня. Я просто перестал приезжать.
– Но он же семья.
– Семья – это когда помогают. А не когда тосты говорят.
Она замолчала. Положила трубку. Я знал – она не согласна. Но она не умела спорить. Всю жизнь не умела.
Я взял вторую работу. Днём – в чужом сервисе, с восьми до шести. Вечером – такси, с семи до часу ночи. Шесть дней в неделю. Два года подряд. Семьсот тридцать дней – я потом посчитал. Выходной – воскресенье, и тот не всегда.
Спал по пять часов. Ел в машине между заказами. Похудел на двенадцать килограмм. Мама пугалась, когда видела меня: «Руслан, ты на себя не похож». Я улыбался: «Зато скоро буду похож на бизнесмена».
Через два года я накопил четыреста двадцать тысяч. Снял бокс на окраине. Два подъёмника, компрессор, набор инструментов – частично купил новый, частично по объявлениям. Сам покрасил стены. Сам сварил стеллаж. Сам сделал вывеску – «Автосервис Руслана».
Первый клиент пришёл через три дня. Замена масла, тысяча двести рублей. Я помню эту сумму. Первые деньги, заработанные в своём деле.
Через полгода я взял помощника. Через год – второго. Бокс стал тесным, я снял соседний. Четыре подъёмника. Клиенты шли – я работал честно, брал меньше, чем официалы, и делал лучше. Сарафанное радио в нашем районе работало надёжнее любой рекламы.
А потом приехал дядя Валера.
Без звонка. Подкатил на своём внедорожнике – чёрном, не белом, белый был у Лёши. Вышел. Перстень на мизинце, живот между пуговицами, улыбка.
– Ну, покажи, что тут у тебя, – сказал он, оглядывая бокс.
Я показал. Молча. Он ходил, трогал инструменты, заглядывал под машины на подъёмниках. Кивал.
– Гаражик, – сказал он. – Ну, для начала сойдёт.
Гаражик. Два года без сна. Четыреста двадцать тысяч, заработанных по рублю. Четыре подъёмника. Двое сотрудников. И он называет это «гаражик».
Я промолчал. Ждал, зачем он на самом деле приехал.
– Слушай, – он сел на табуретку, закинул ногу на ногу. – У меня есть идея. Я буду направлять к тебе клиентов с моих моек. У меня четыре точки, поток людей – сам понимаешь. А ты мне – сорок процентов от заказов. По-родственному.
Сорок процентов. Я посмотрел на него. На перстень. На живот. На лакированные ботинки, которыми он стоял на моём бетонном полу, который я сам заливал.
– Сорок процентов? – переспросил я. – За что?
– За клиентов. За поток. За связи.
– Ты ни рубля сюда не вложил. Я два года не спал, чтобы это открыть. А ты хочешь сорок процентов за то, что скажешь кому-то мой адрес?
Он нахмурился. Не привык, что ему отказывают.
– Руслан, я тебе помочь хочу.
– Помочь? Я тебя просил о помощи. Триста пятьдесят тысяч, в долг. Ты сказал – «каждый сам за себя». Помнишь? Я помню. Я два года с этой фразой засыпал и просыпался. И знаешь что? Она сработала. Я сам. Без тебя.
Он побагровел. Встал с табуретки. Перстень крутанул на пальце – привычка нервная.
– Ты пожалеешь, – сказал он.
– Может быть. Но не сегодня.
Он уехал. Через маму передал: «Скажи своему сыну, что он ещё пожалеет. Я ему покажу, как со старшими разговаривать».
Мама позвонила, пересказала. Голос виноватый, будто это она провинилась.
– Мам, он мне угрожает?
– Он просто расстроился, Руслан. Он же старше, он привык, что его слушают.
– Привык, что его слушают. Но не привык, что ему отвечают.
Мама замолчала. Я слышал швейную машинку на фоне. Она снова шила. Для кого – я не спросил. Боялся услышать ответ.
Год прошёл. Мой сервис рос – шесть подъёмников, четверо сотрудников, очередь на запись. Я купил маме новую швейную машинку – нормальную, японскую, за восемьдесят тысяч. Она заплакала, когда увидела коробку. «Зачем, Руслан, мне и старая хороша». Но я видел, как она гладила кнопки.
А потом мама позвонила. Голос другой – не просительный, а испуганный.
– Руслан, у Валеры беда.
Партнёр, с которым дядя открывал пятую мойку, оказался мошенником. Вывел деньги со счетов. Подделал документы. Четыре мойки – все четыре – ушли за долги. Дом под арестом. Два внедорожника – проданы. Лёшин белый – первым.
Восемь миллионов общего долга. Кредиторы в очереди. Жена тётя Вера уехала к сестре в Саратов. Лёша устроился курьером – доставлял еду на велосипеде, тот самый Лёша, который год назад фотографировался в машине за четыре с половиной миллиона.
Мне было его не жалко. Лёшу – нет. А вот дядю. Мне стоило усилия не почувствовать жалость. Потому что жалость – это слабость, а слабость – это когда ты снова шьёшь бесплатно, и снова говоришь «он же брат», и снова веришь в «общее», которого никогда не было.
Через неделю дядя пришёл сам. В мой сервис. Без звонка – как в прошлый раз. Но в этот раз – другой.
Без внедорожника. Приехал на маршрутке. Куртка мятая, ботинки нечищеные. И главное – палец. Мизинец правой руки – голый. Без перстня. Продал. Или отобрали за долги.
Он стоял в дверях моего бокса и смотрел на шесть подъёмников, на четверых ребят в форменных куртках, на очередь из машин на парковке. Смотрел долго.
– Руслан, – сказал он. – Нужна помощь.
Я вытер руки ветошью. Положил её на верстак.
– Слушаю.
– Пятьсот тысяч. В долг. Мне перезапуститься надо. Хотя бы одну мойку вернуть. Я верну, клянусь, через полгода верну.
Пятьсот тысяч. Полмиллиона. У племянника, которому десять лет назад отказал в сумме в полтора раза меньше.
Я смотрел на него. На мятую куртку. На голый палец. На живот, который стал меньше – видимо, нервы. На глаза, которые бегали по полу, не могли остановиться. Он не привык просить. Он привык давать – тосты, советы, указания. Но не просить.
– Руслан, – повторил он. – Мы же семья. У нас всё общее.
Вот оно. Та самая фраза. Сорок первый раз. Только теперь – не за столом с шашлыком и рюмками, а в моём боксе, в запахе моторного масла, с пустыми руками.
Я посмотрел на свои ладони. Шрамы. Мозоли. Ссадина свежая на костяшке – утром содрал об кронштейн. Эти руки два года таксовали по ночам. Эти руки заливали бетонный пол. Эти руки крутили болты, когда он покупал сыну внедорожник.
– Дядь Валер, – сказал я. – Помнишь, что ты мне сказал десять лет назад? Когда я просил триста пятьдесят тысяч? В долг, с процентами?
Он замер. Я видел – помнит. Глаза на секунду стали стеклянными.
– Ты сказал: «Каждый сам за себя». Ты сказал: «Я свой бизн��с сам поднял». Ты сказал: «Заработай сам – сам и ценить будешь».
Я не повышал голос. Говорил ровно, как цену за замену масла.
– Я заработал сам. Я ценю. Каждый рубль, каждый шрам на руке. А ты, дядь Валер, – каждый сам за себя. Так ты меня научил. Я хороший ученик.
Он стоял. Руки опущены вдоль тела. Мизинец без перстня выглядел тонким, незащищённым. Он открыл рот – и закрыл. Развернулся. Вышел.
Я стоял в боксе и смотрел, как он идёт к остановке маршрутки. Сутулый, в мятой куртке, мимо моей парковки, мимо моей вывески.
Подъёмник за спиной загудел – Костя поднимал «Камри» на диагностику. Пахло маслом и резиной. Обычный рабочий день.
Я сел на табуретку. Ту самую, на которой он сидел год назад, когда предлагал «сорок процентов». Посмотрел на руки. Шрамы никуда не делись. И не денутся.
Вечером позвонил маме. Не про дядю. Просто спросить, как она. Она рассказала про новую машинку – «строчка ровная, Руслан, как по линейке». Я слушал и улыбался. Она не спрашивала про Валеру. Наверное, знала. Или боялась спрашивать.
Я заказал нам пиццу. Поехал к ней. Ели на кухне, за тем же столом, за которым я когда-то делал уроки. Она показывала, что шьёт – сумку для соседки, за деньги, за три тысячи. Я кивал. Это было правильно.
Но когда ехал обратно – в груди сидело что-то тяжёлое, вроде камня, который не мешает дышать, но и забыть о себе не даёт.
Прошло три месяца. Валерий продал остатки – какое-то оборудование с моек, инструменты, мебель из дома. Перебивается случайными заработками. Мама говорит – подрабатывает водителем, возит кого-то. В шестьдесят два года, за рулём чужой машины.
Мама звонит каждую неделю. «Помоги брату». Я помогаю маме – оплачиваю ей коммуналку, вожу в поликлинику, купил зимнюю куртку. Но дяде – нет. Не могу. И не потому что жадный. А потому что помню.
Лёша устроился курьером. Доставляет продукты. Иногда вижу его в нашем районе – худой, на велосипеде, рюкзак за спиной. Однажды он остановился у моего сервиса. Посмотрел на вывеску. Я стоял внутри, у верстака. Наши глаза встретились. Он отвернулся и уехал.
Перстня у Валерия больше нет. Мама сказала – продал ещё осенью, за семьдесят тысяч, хотя покупал за сто пятьдесят. Золото подешевело. Или он просто плохо торговался. Торговаться и просить – разные навыки. Он не умел ни того, ни другого.
Иногда ночью, когда закрываю сервис и еду домой по пустым улицам, я думаю – а мог бы дать. Пятьсот тысяч – у меня есть. Не разорился бы. Мог бы дать и сказать: «Вот разница между нами. Ты отказал – я нет». Был бы красивый жест. Благородный.
Но я вспоминаю Лёшин внедорожник. Четыре с половиной миллиона. И мамины пятнадцать лет за бесплатной машинкой. И свои ночные смены в такси. И его «гаражик». И его «ты пожалеешь».
И понимаю – не могу. Не жадность это. Память.
Жестоко я поступил? Или он сам меня этому научил, а я просто оказался хорошим учеником?