ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ
Интересно заметить, — но фактическая
промежуточная победа Паэса (и поддержавших его венесуэльских элит)
привела к весьма любопытному сценарию последующего распада Великой
Колумбии. Который очень слабо напоминал историческую практику
дезинтеграции мало-мальски великих империй, имевших четкий исторический
центр, метрополию...
За освобождение от власти которой вели
борьбу ее то ли колонии, то ли просто окраины. Как в случае недавней
войны южноамериканских колоний с Мадридом, например, — за право выхода
из Испанской империи. Между тем при анализе процессов развития
центробежных «велико-колумбийских» тенденций порой складывается
впечатление, что там «стремились разбежаться» практически все
мало-мальски крупные провинции этого государства! Включая и собственно
Колумбию — на то время Новую Гранаду — где после неудачи с попыткой
«нагнуть» венесуэльцев явно стали опасаться «ответки» с их стороны в
таком же духе. Во всяком случае, поднявший мятеж и захвативший Картахену
адмирал Падилья вполне официально добивался именно отделения
новогранадцев от своих соседей — пусть и с главной целью «освобождения
от тирании Боливара».
К слову сказать, потерпевшего поражение мятежного флотоводца расстреляли
в конце сентября 1828 года в числе других 14 основных участников
неудавшегося заговора с целью свержения власти Симона Боливара, — к тому
времени уже в очередной раз объявившего себя официальным диктатором,
распустившим перед этим неугодное ему Учредительное собрание. Хотя на
момент самого покушения адмирал находился под стражей в тюрьме. Но,
несмотря на формальную трагикомичность ситуации (приговорить к смерти за
участие в заговоре узника, по определению лишенного свободы любых
действий!) судьи явно имели причины считать не только действовавших
заговорщиков, но и ранее поднявшего мятеж Падилью «одной командой». В
которую входили — начальник Генерального штаба и тогда уже отстраненный
от власти вице-президент Сантадер, и ряд других высоких военных и
гражданских чинов. Которые, похоже, были не прочь добиться независимости
Новой Гранады — лишь бы не делиться властью с Боливаром и его
венесуэльскими вроде бы еще пока соратниками.
То есть, другими словами, вроде бы «метрополия», центр Великой Колумбии в
лице своих влиятельных политических элит (кстати, получивших
убедительное большинство в распущенном позже Учредительном собрании) сам
готов был бежать от своих то ли союзников, то ли «вассалов» — включая и
Венесуэлу! А о союзниках и говорить было нечего — там власть Боливара
(и обще-велико-колумбийская государственность) держалась в основном лишь
на штыках войск, возглавляемых его верными соратниками вроде генерала
Сукре. И то, что называется, «до первого успешного заговора» — как,
например, в Перу, где без особого труда захватил власть генерал Ла Мар,
который после начала внутренних смут в Боготе тут же начал с ней войну.
***
В то же время не стоит и абсолютизировать
тезис о том, что «Венесуэла, обязанная своей свободой от Испании
Боливару, своим стремлением к независимости похоронила его мечту о
создании единой федерации бывших испанских колоний». Спору нет,
провозглашение независимости Каракасом действительно можно сравнить с
«последним гвоздем в крышку гроба» политической карьеры своего уроженца.
Но при этом надо понимать, — что сам этот «гроб» был «сколочен»
усилиями едва ли не подавляющего большинства политически активного
населения Великой Колумбии. Да и спровоцировали его на это в том числе и
плохо скрываемые диктаторские замашки своего президента. Который и свою
мечту — «Соединенные Штаты Южной Америки»,
хотя и формально должную быть федерацией свободных республик, видел
чем-то куда более похожим на самую обычную империю. Ну, пусть даже
«просвещенную» — по образцу созданной Наполеоном, которого сам Боливар
хоть часто и критиковал, — но одновременно и почти боготворил за его
эпические достижения как в военной, так и политической сфере.
Действительно, практически до конца своей политической карьеры
«Освободитель» только и пытался узаконить в предлагаемых им проектах
Конституции и «пожизненное» президентство с чрезвычайными полномочиями, и
фактическую назначаемость преемников действующими депутатами парламента
и сенаторами, и тому подобные моменты. Которые, мягко говоря, слабо
согласовывались с фундаментальными основами демократии привычного
образца — в том числе и принятых в тех же Соединенных Штатах Америки.
Пусть больше и на словах, — но все-таки…Недаром последние годы правления
Боливара его министры уже откровенно обсуждали варианты приглашения на
пост то ли «пожизненного президента», то ли уже откровенного монарха
(пусть вроде и «конституционного») какого-нибудь европейского принца. А
сам «Освободитель» если и подвергал такие идеи критике, — то разве что
исходя из собственной трезвой оценки того, что «ни один нормальный
принц в такое гиблое место, раздираемое анархией, как бывшая Испанская
Америка, в трезвом уме править не поедет».
И те же депутаты Учредительного Собрания Великой Колумбии, отвергшие
проект президентской Конституции в 1828 году — они ж сделали это не
только потому, что «их протолкнул на выборах вице-президент Сантадер»,
лидер колумбийского сопротивления испанцам — и постоянный конкурент
Боливара. И даже не только в плане некоего «теоретического спора» с
действующим главой государства. Просто они ж знали, что в освобожденной
от испанских войск Боливии их «главком» уже «явочным порядком» ввел в
действие местную Конституцию, поразительно напоминавшую знаменитый
«Кодекс Наполеона». Потому не без основания и опасались, что
боливарианский проект Основного Закона уже всей Великой Колумбии
приведет к «бонапартизации» политической жизни уже и здесь тоже.
***
Не захотели такой «бонапартизации» и
большинство венесуэльских жителей — от «нобилей»-аристократов до тех
самых «степных пролетариев»-льянеро. Особенно когда летом 1828 года
Боливар официально провозгласил себя диктатором — да и еще достаточно
показательно-жестко расправился с главными действующими лицами
направленного против его власти «сентябрьского заговора».
Уже в ноябре 1828 года народная хунта в Валенсии расторгла союз с Новой
Гранадой и провозгласила самостоятельность Венесуэлы. Вскоре такое же
решение приняла народная хунта в Каракасе, провозгласившая Паэса главой
государства и запретившая Боливару въезд в Венесуэлу. Иосиф Григулевич, в
целом симпатизировавший Боливару (собственно, и книгу о нем он писал
для популярной советской серии «Жизнь замечательных людей») в конце
своего повествования не без горечи писал:
«Венесуэльский конгресс,
по наущению Паэса, всего год тому назад клявшегося в верности Боливару,
теперь объявил Освободителя “предателем родины, честолюбцем, губителем
свободы” и — изгнал его навсегда из страны. Также конгресс постановил не
вступать в отношения с Колумбией, пока на ее территории будет пребывать
Боливар. “Венесуэла все еще содрогается при мысли, что ей угрожает
опасность навсегда превратиться в собственность Боливара”, — гласила
принятая резолюция».
Еще историк писал о том, что губернатор
венесуэльской провинции Маракайбо Гомес, одним из первых получивший
сведения о смерти своего знаменитого соотечественника, издал
прокламацию, в которой писал: «Боливар, гений зла, факел анархии,
угнетатель своей родины, перестал существовать. Это событие — огромное
благо для дела свободы и для благоденствия народа». Но являются ли все
эти жесткие оценки тогдашних венесуэльских политиков лишь выражением их
«черной неблагодарности» к своему «Освободителю», — как на это прозрачно
намекал Иосиф Ромуальдович? Для более взвешенного анализа их, пожалуй,
стоит процитировать отрывок статьи о Боливаре Карла Маркса, — в котором
содержатся некоторые важные моменты, о которых советский
латиноамериканист упоминать не стал:
«В пятый раз отрекшись от
власти в январе 1830 г., Боливар затем снова принял пост президента и
покинул Боготу, чтобы от имени колумбийского конгресса вести войну
против Паэса. К концу марта 1830 г. он, во главе 8 000 человек, начал
наступление, взял поднявшую восстание Каракуту, а затем обратился против
провинции Маракайбо, где Паэс ожидал его на сильной позиции с 12 000
человек. Как только он узнал, что Паэс намерен драться всерьез, мужество
покинуло его. В какой-то момент он даже помышлял подчиниться Паэсу и
объявить себя противником конгресса; однако его сторонники утратили свое
влияние в конгрессе, и он был принужден подать в отставку, причем ему
дали понять, что на этот раз ему следует отнестись к этому как к
должному, и что он получит ежегодную пенсию, если согласится уехать за
границу. Поэтому 27 апреля 1830 г. он послал конгрессу заявление о
сложении с себя полномочий. Однако, надеясь снова вернуть себе власть с
помощью влияния своих сторонников и используя то противодействие, с
которым столкнулся новый президент Колумбии Хоакин Москера, Боливар
весьма затянул свой отъезд из Боготы и под разными предлогами сумел
продлить свое пребывание в Сан-Педро до конца 1830 г., но в этот момент
он внезапно умер».
Таким образом, под конец своей
политической карьеры Симон Боливар все же рискнул пойти на то, от чего
удержался несколькими годами ранее — начал полноценную карательную
операцию против «венесуэльских сепаратистов». Своих истинных
соотечественников, кстати, — ведь родился он в Каракасе, здесь же прошли
его детские и юношеские годы, началась политическая и военная карьера. К
счастью, до полноценного масштабного сражения дело в 1830 году не
дошло. Ведь «Освободитель», едва не ставший поработителем своих
земляков, трезво оценил свои силы, — да еще и в противостоянии с тем
своим генералом, который принес ему победу в решающем сражении с
испанцами под Карабобо. Чего ему не простили уже новые якобы соратники
(которых правильнее было бы назвать «заклятыми друзьями») — колумбийцы.
«Акела промахнулся» — и потому был вынужден уйти в отставку, пусть
формально и почетную. Но, право, стоит ли удивляться, а тем более
осуждать резкости оценок уже венесуэльских политиков в отношении того,
кто готов был для ликвидации независимости своей Родины пролить крови
венесуэльских и колумбийских солдат вдвое больше, чем даже в
вышеупомянутой битве под Карабобо?
Впрочем, венесуэльцы оказались не слишком
злопамятными — уже в 1842 году, по решению венесуэльского конгресса,
останки Боливара были перенесены из колумбийского городка Сан-Педро в
Каракас и захоронены в кафедральном соборе. Впоследствии был выстроен
специальный пантеон для героев борьбы за независимость. И с тех времен
до сих пор в этой стране имя Симона Боливара пользуется наибольшим
почетом — в качестве «Освободителя» и отца венесуэльской независимости.
Хотя именно в борьбе против нее он и завершил и свою политическую
карьеру — и свою жизнь… ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ