Стук железных колес о старые стыки рельсов разносился далеко по бескрайнему зеленому морю тайги. Монотонный, убаюкивающий звук вплетался в шум ветра, гуляющего в вершинах вековых кедров и сосен. Дрезина, старенькая, но ухоженная, с мерным тарахтением продвигалась вперед по узкой колее, которая местами почти скрылась под густым ковром из мха и папоротников. Лес вокруг жил своей неспешной, вечной жизнью. Где-то в вышине деловито стучал дятел, рыжая белка, распушив хвост, замерла на толстой ветке, с любопытством разглядывая странную железную повозку, вторгшуюся в ее владения, а в кустах малины едва заметно шуршал какой-то мелкий лесной зверек. Воздух был напоен густым, смолистым ароматом хвои, запахом сырой земли и прелых листьев. Осенняя прохлада уже давала о себе знать, и мелкий, моросящий дождь постепенно сменялся редкими, крупными хлопьями мокрого снега, которые таяли, едва коснувшись теплого металла.
На открытой платформе дрезины сидели двое. Старый машинист Ильич, человек с глубокими морщинами на обветренном лице и спокойным, мудрым взглядом, уверенно держал руку на рычаге управления. На нем была теплая телогрейка, видавшая виды ушанка и толстые шерстяные свитера, связанные заботливыми руками жены. Рядом, кутаясь в модную, но совершенно не подходящую для здешних мест куртку, сидел Глеб — молодой следователь из столицы. Его лицо выражало крайнюю степень недовольства, раздражения и усталости. Он то и дело поглядывал на дорогие часы, словно пытаясь поторопить время, и зябко поводил плечами.
— Долго нам еще трястись по этой ржавой рухляди? — не выдержал Глеб, стараясь перекричать шум мотора. — Мы едем уже несколько часов, а вокруг только елки да болота. Вы уверены, что мы вообще движемся в правильном направлении? На моих картах этой ветки просто не существует.
Ильич неторопливо повернул голову, посмотрел на молодого человека прищуренными глазами и усмехнулся в седые усы.
— Тайга, парень, не любит суеты, — спокойно ответил он, и его глубокий, чуть хрипловатый голос странным образом гармонировал с шумом леса. — И карт она тоже не признает. Эта ветка строилась давно, еще в те времена, когда люди верили, что могут покорить природу. Строили на совесть, надежно. А потом забросили. Но рельсы-то остались. Они помнят. И приведут нас туда, куда нужно. Ты лучше по сторонам смотри, дыши глубже. В столице своей такого воздуха не найдешь.
— Мне не нужен воздух, мне нужно закрыть дело, — огрызнулся Глеб, отворачиваясь. — Бригада путейцев пропала без вести. Взрослые, опытные мужики растворились в лесу, как по волшебству. Мое начальство рвет и мечет, а меня сослали сюда разбираться с этим бредом. Как будто мне больше заняться нечем.
— Всякому делу свое время, — философски заметил Ильич, сбавляя ход перед крутым поворотом. — Люди в тайге просто так не пропадают. Тайга — она ведь живая. Она все видит, все слышит. И слабых духом не прощает. А путейцы те — ребята крепкие, я их бригадира знал. Не могли они просто заблудиться. Значит, случилось что-то необычное.
— Необычное? — Глеб саркастически хмыкнул. — Медведь их задрал, вот и все необычное. Или браконьеры какие-нибудь. А мы тут в Шерлоков Холмсов играем.
— Медведь бригаду из пяти человек с ружьями не тронет, умный он зверь, — покачал головой старик. — Да и браконьерам путейцы без надобности. Тут что-то другое. Места здесь глухие, древние. Всякое рассказывают.
— Только не начинайте мне эти местные байки про леших и духов, — поморщился следователь. — Я человек фактов и логики. Есть пропавшие люди, есть маршрут их следования. Мы должны найти либо их, либо то, что от них осталось, составить протокол и забыть об этом как о страшном сне.
Ильич ничего не ответил. Он смотрел вперед, на уходящие вдаль, покрытые легким налетом ржавчины рельсы. Старик знал то, чего не знал этот молодой, резкий парень. Он знал, что ему самому осталось жить считанные месяцы. Врачи в районной больнице были непреклонны. Болезнь подтачивала его изнутри, незаметно, но верно. И этот рейс был для него последней возможностью заработать немного денег, чтобы оставить их своей верной жене Марии, с которой они прожили душа в душу сорок лет. Он не боялся смерти, он боялся оставить ее одну, без поддержки. Поэтому он и взялся за это неофициальное, странное дело — провести следователя по заброшенной ветке.
Дрезина выкатила на небольшую просеку, и Ильич заглушил мотор. Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь шелестом падающего снега.
— Приехали, — тихо сказал машинист. — Вон там их лагерь.
Глеб встрепенулся и спрыгнул на землю, едва не поскользнувшись на влажном мху. Он достал из кармана блокнот и ручку, готовясь фиксировать улики. Они подошли к небольшой поляне, окруженной могучими кедрами. Посреди поляны стояли две аккуратные брезентовые палатки. Рядом было оборудовано кострище, над которым висел закопченный котелок. На грубо сколоченном деревянном столе лежали миски, ложки, нарезанный хлеб.
— Никого, — констатировал Глеб, обходя лагерь. — Вещи на месте. Инструменты сложены аккуратно. Никаких следов борьбы или поспешного бегства. Как будто они просто встали и ушли на минутку.
Ильич подошел к костру и протянул руку к котелку.
— Котелок теплый, — нахмурившись, произнес он. — И каша в нем еще горячая.
— Что? — Глеб подошел ближе и тоже потрогал металл. — Действительно. Но этого не может быть. По моим данным, они перестали выходить на связь ровно неделю назад. За неделю каша должна была не просто остыть, а замерзнуть или испортиться.
В этот момент из палатки раздался тихий, трескучий звук. Глеб насторожился и осторожно откинул полог. На спальном мешке лежал старый, потертый радиоприемник, который путейцы обычно брали с собой, чтобы слушать новости. Приемник был включен, и сквозь помехи пробивался голос диктора.
— ...сегодня, девятнадцатого августа тысяча девятьсот девяносто первого года, в стране введено чрезвычайное положение... — вещал бесстрастный голос.
Глеб застыл, не веря своим ушам. Он посмотрел на радио, потом на Ильича.
— Это что, шутка такая? — нервно спросил он. — Какая-то историческая постановка по радио? Но здесь же нет приема, ни одна радиостанция сюда не добивает!
Ильич побледнел. Его лицо стало пепельно-серым, а в глазах появился страх, которого Глеб раньше не замечал.
— Это не шутка, сынок, — глухо сказал старик, опускаясь на поваленное бревно. — Я этот голос помню. И день этот помню, как сейчас. Тайга... она сломалась. Время здесь запуталось.
— Какое время запуталось? Вы в своем уме, Ильич? — Глеб начал злиться, пытаясь скрыть нарастающую тревогу. — Этому должно быть рациональное объяснение. Кто-то включил запись. Это чья-то дурацкая выходка!
— Запись на чем? На этом старом куске пластика? — Ильич кивнул на радио. — Оглянись вокруг, Глеб. Каша горячая. Хлеб мягкий, не зачерствел. А люди пропали неделю назад. Ты следователь, вот и думай. А я тебе скажу одно: нам надо уходить отсюда. И как можно быстрее.
Но уйти они не успели. Смеркалось очень быстро. Густые тучи плотно закрыли небо, и тайга погрузилась во мрак. Глеб настоял на том, чтобы осмотреть все вокруг лагеря, но ничего не нашел. Вернувшись к дрезине, Ильич попытался завести мотор, но тот лишь чихнул пару раз и затих окончательно.
— Свечи залило, или карбюратор барахлит, — пробормотал машинист, копаясь во внутренностях механизма при свете тусклого фонарика. — В темноте не починю. Придется ночевать здесь.
Глеб тяжело вздохнул и сел на край платформы. Холод пробирался под куртку, заставляя стучать зубами.
— Отлично. Просто великолепно, — процедил он сквозь зубы. — Ночуем в лесу, рядом с лагерем-призраком, где радио вещает из прошлого. Если я выберусь отсюда, я уволюсь к чертовой матери.
— Не гневи судьбу, — тихо отозвался Ильич, доставая из своего рюкзака термос и протягивая следователю чашку с горячим, душистым чаем, заваренным на таежных травах. — Выпей, согрейся. Ночь будет долгой.
Глухая полночь опустилась на лес тяжелым, бархатным покрывалом. Снегопад усилился, укрывая землю белой пеленой. Тишина стала абсолютной, давящей. Казалось, что само время остановило свой бег. И вдруг эта тишина разорвалась.
Сначала появилась вибрация. Земля под ногами мелко задрожала. Затем появился звук — низкий, мощный гул, от которого заложило уши. Гул нарастал с каждой секундой, превращаясь в грохот.
— Что это? Землетрясение? — Глеб вскочил на ноги, тревожно вглядываясь в непроглядную тьму.
Ильич стоял рядом, сжимая кулаки. Его глаза были широко открыты.
— Поезд, — выдохнул он.
— Какой поезд?! Здесь ветка заброшена, рельсы ржавые! И гудка нет! — крикнул следователь.
Из тумана, клубящегося над путями, прямо на них вылетела гигантская черная тень. Это был огромный советский локомотив, тянущий за собой вереницу вагонов без единого окна. Он мчался с невероятной скоростью, совершенно беззвучно рассекая пространство, если не считать того жуткого глухого гула, идущего из-под земли. Он не освещал путь прожектором, он был темнее самой ночи.
Глеб инстинктивно закрыл лицо руками, готовясь к неминуемому удару, ведь они стояли почти на рельсах, а дрезина преграждала путь. Но удара не последовало. Черный исполин пронесся прямо сквозь них, сквозь дрезину, сквозь деревья, как бесплотный дух, как голограмма. На мгновение Глеб увидел массивные стальные колеса, вращающиеся в пустоте, заклепки на обшивке, а затем все исчезло. Остался только резкий, бьющий в нос запах озона, словно после сильной грозы, и едкий аромат горелого угля.
Следователь упал на колени, тяжело дыша. Его колотила крупная дрожь.
— Вы... вы это видели? — прохрипел он, глядя на машиниста обезумевшими глазами.
Ильич медленно перекрестился.
— Видел, сынок. Видел. Это он. Призрак.
— Призрак чего? Поезда не бывают призраками! Это металл, механизм!
— В тайге все бывает, — сурово ответил старик. — Собирай вещи. Дрезину мы не заведем. После такого здесь вся электроника умрет. Нам нужно идти вперед, по путям. Только так мы найдем ответы и путейцев.
Они шли долго. Идти по шпалам в темноте, под падающим снегом, было мучительно тяжело. Мороз крепчал, забираясь под одежду, сковывая движения. Лес молчал, словно ошеломленный появлением стального фантома. Глеб спотыкался, падал, ругался сквозь зубы, но упорно шел за спиной старика, который двигался ровно и размеренно, как привык ходить по своему локомотиву.
В какой-то момент пути пересекали небольшой, затянутый тонким льдом ручей. В темноте Глеб не заметил опасности. Он наступил на лед, тот предательски хрустнул, и молодой человек по пояс провалился в ледяную, обжигающую воду. Он вскрикнул, пытаясь ухватиться за скользкий берег.
Ильич среагировал мгновенно. Не раздумывая ни секунды, он бросился к ручью, схватил следователя за воротник куртки и, напрягая все свои слабеющие силы, вытащил его на берег. Глеб лежал на снегу, лязгая зубами и задыхаясь от холода.
— Раздевайся, быстро! — скомандовал Ильич, стягивая с себя теплую телогрейку и один из свитеров.
— Вы что... вы же замерзнете... — попытался возразить Глеб.
— Делай, что говорят! У меня здоровье привычное, а ты тут же воспаление легких подхватишь, — строго прикрикнул старик.
Он заставил Глеба снять мокрую одежду, растер его снегом, чтобы разогнать кровь, и отдал свои сухие вещи. Сам же остался в одной рубашке и легкой штормовке. Они развели костер прямо на насыпи, благо Ильич всегда носил с собой надежные охотничьи спички и бересту.
Огонь весело затрещал, отгоняя тьму и холод. Глеб сидел, закутавшись в огромную для него телогрейку, и смотрел на пламя. Ему было стыдно. Стыдно за свою самонадеянность, за презрение к этому старику, который только что спас ему жизнь, рискуя собственной.
— Зачем вы это сделали, Ильич? — тихо спросил он, глядя в костер. — Вы же болеете. Я видел, как вы таблетки пьете тайком.
Ильич подбросил в огонь сухих веток.
— Человек должен помогать человеку, Глеб. Иначе какие же мы люди? Тайга слабых не любит, но жестоких она наказывает еще сильнее. А болезнь... ну что ж, у каждого свой срок. Мой уже близко. Я сюда пошел не за славой, а чтобы Марии своей копейку оставить. Без меня ей трудно будет.
Глеб опустил голову. В его душе что-то надломилось. Вся его столичная спесь, весь цинизм вдруг показались ему мелкими и ничтожными здесь, среди этих вечных деревьев, перед лицом этого простого, но великого человека.
— Я ведь сюда не просто так попал, Ильич, — внезапно признался Глеб, и его голос дрогнул. — Меня не просто сослали. Я виноват. Из-за меня погиб человек. Мой напарник, Иван.
Ильич внимательно посмотрел на него, но промолчал, приглашая говорить дальше.
— Мы вели одно сложное дело, — продолжил следователь. — Нужно было задержать опасного преступника. Я был уверен, что знаю, где он прячется. Иван говорил, что нужно подождать подкрепления, что это опасно. Но я хотел выслужиться, хотел доказать, что я умнее всех. Я настоял на немедленном захвате. Мы пошли вдвоем. Оказалось, это засада. Иван... он прикрыл меня. А сам не выбрался. Я струсил, Ильич. Я побежал за подмогой, но было поздно. Я предал его. И теперь я ненавижу себя, ненавижу свою работу, ненавижу весь этот мир.
В лесу было тихо. Только потрескивали поленья в костре, рассыпая в ночи золотые искры. Ильич тяжело вздохнул и похлопал Глеба по плечу.
— Тяжелую ты ношу взял на себя, парень. Вина — она как камень на шее, тянет на дно. Но убегать от нее бессмысленно. И злиться на мир тоже. Нужно искупить. Жизнью правильной искупить. Помогать тем, кому можешь. Знаешь, почему я не удивился этому поезду?
Глеб поднял на него глаза.
— Почему?
— Потому что я его уже искал. Много лет назад, — Ильич посмотрел куда-то вдаль, за пределы освещенного круга. — У меня был старший брат, Степан. Машинист от Бога. Он чувствовал локомотив как живое существо. Мы с ним вместе работали. В девяносто первом году, как раз в августе, его вызвали на спецрейс. Какой-то секретный НИИ перевозил оборудование. Степан уехал и не вернулся. Ни он, ни поезд, ни бригада. Искали долго, но как в воду канули. Сказали, что он сбежал за границу, бросил жену, детей. А я не верил. Не такой он был человек, чтобы семью бросить. И когда сегодня по радио передали те новости... я понял, что Степан где-то здесь. Что этот поезд-призрак — это его эшелон.
Глеб слушал, затаив дыхание. Логика, здравый смысл, законы физики — все это рушилось на глазах, но здесь, у костра, под черным небом тайги, слова старика звучали как единственная непреложная истина.
Они просидели у огня до рассвета. Когда небо на востоке начало светлеть, окрашиваясь в нежные розовые и серые тона, они двинулись дальше. Снег перестал идти, и морозный воздух был кристально чист. Дышалось легко, несмотря на усталость.
К полудню лес начал редеть, и рельсы уперлись в массивную гранитную скалу. Точнее, они уходили прямо в нее. В скале зиял огромный, высотой с пятиэтажный дом, искусственный туннель, перекрытый массивными, наполовину проржавевшими воротами. На одной из створок едва виднелась выцветшая красная звезда и надпись: «Объект 404. Тупик».
Ворота были приоткрыты ровно настолько, чтобы в щель мог протиснуться человек. Герои переглянулись и, не сговариваясь, шагнули внутрь.
Там, в гигантском ангаре, вырубленном в толще горы, стоял он. Тот самый локомотив. Но теперь он не был бесплотным призраком. Он был реальным, тяжелым, материальным. Огромная черная машина, покрытая слоем копоти и пыли, тихо гудела. Двигатели работали, издавая ровный, мощный звук. В воздухе стоял тот же самый запах озона. К локомотиву была прицеплена вереница длинных, нестандартных вагонов без окон.
— Он настоящий, — прошептал Глеб, касаясь рукой холодного металла.
— Пошли, — коротко сказал Ильич, направляясь к первой двери вагона.
Они поднялись по ступенькам и с усилием отворили тяжелую металлическую дверь. Внутри царил полумрак, освещаемый лишь тусклыми аварийными лампами. Это был не обычный пассажирский или грузовой вагон. Это была настоящая передвижная лаборатория. Вдоль стен стояли ряды сложных приборов, осциллографов, датчиков, опутанных километрами проводов. На столах были разложены схемы и графики сейсмической активности. Везде виднелись следы поспешной эвакуации: опрокинутые стулья, брошенные куртки, недопитый чай в граненых стаканах.
Внезапно раздался громкий лязг. Дверь, через которую они вошли, захлопнулась с такой силой, что вагон содрогнулся. Глеб бросился к ней, дернул за ручку, но она была намертво заблокирована.
— Мы заперты! — крикнул он.
В ту же секунду локомотив издал пронзительный гудок, от которого заложило уши, и поезд резко дернулся. Герои едва устояли на ногах. Колеса застучали по рельсам, набирая скорость.
— Куда мы едем? Туннель же заканчивается тупиком! — запаниковал следователь.
Ильич указал на небольшое смотровое окно в двери, ведущей в соседний вагон.
— Смотри сам.
Глеб прильнул к стеклу. За окном не было ни ангара, ни тайги. Пространство за окном было искажено, оно переливалось всеми цветами радуги, как бензиновая пленка на воде. А потом сквозь это сияние начали проступать картины. Глеб увидел тысячи людей в ватниках, которые вручную пробивали дорогу в скалах, строя эту самую железную дорогу. Картина сменилась, и он увидел абсолютно черную, выжженную пустошь, над которой висело багровое, зловещее солнце. Затем снова тайга, но какая-то первобытная, девственная.
— Мы едем не в пространстве, Глеб. Мы едем во времени, — спокойно, с обреченной мудростью произнес Ильич. — Мы в петле.
Они пошли сквозь вагоны, пробираясь через нагромождение приборов и проводов. В третьем вагоне они нашли их.
Пятеро путейцев сидели на полу, прислонившись к стенам. Глеб узнал их по фотографиям из дела, но с трудом. За ту неделю, что они числились пропавшими, они состарились на тридцать лет. Их волосы поседели, лица покрылись глубокими морщинами, а глаза смотрели в одну точку, не выражая никаких эмоций. Они тихо, как мантру, бормотали какие-то цифры.
— Пятьдесят шесть градусов... северной широты... сто четыре градуса... восточной долготы... — раздавался их монотонный шепот.
— Боже мой, — прошептал Глеб, опускаясь перед ними на колени. — Ребята, вы меня слышите? Мы пришли за вами.
Один из путейцев медленно перевел на него взгляд. В его глазах было столько бесконечной усталости, что следователю стало страшно.
— Бегите, — прохрипел путеец пересохшими губами. — Котел... он сейчас рванет. Мы не смогли удержать...
— Какой котел? О чем он говорит? — Глеб посмотрел на Ильича.
Старик решительно направился к выходу из вагона.
— Ответ там, в кабине. Пошли.
Преодолевая тряску и усиливающийся гул, они добрались до локомотива. Дверь в кабину машиниста поддалась легко. Они шагнули внутрь.
Кабина была залита тревожным красным светом мигающих индикаторов. За пультом управления, крепко сжимая рычаги, сидел человек. На нем была старая советская форма машиниста. Услышав шаги, человек медленно обернулся.
Ильич замер, как пораженный молнией. Глеб увидел, как по щеке старого машиниста скатилась одинокая слеза.
Человек за пультом был точной копией Ильича, только значительно моложе. Ему было около тридцати лет. Его лицо было бледным, осунувшимся, под глазами залегли глубокие черные тени, но это был он. Старший брат, пропавший в 1991 году. Он совершенно не состарился.
— Степан... — выдохнул Ильич, делая шаг вперед.
— Илюха? — голос машиниста дрогнул. — Брат... ты как здесь? Ты же... ты же старик совсем.
Братья обнялись. В этом объятии было все: боль разлуки, горечь потерянных лет, радость невероятной встречи. Глеб стоял в стороне, чувствуя себя лишним в этой интимной, семейной сцене, и молча смотрел на мигающие красные лампы на пульте.
— Что здесь происходит, Степа? — спросил Ильич, отстраняясь и заглядывая брату в глаза. — Почему ты здесь? Почему не вернулся?
Степан тяжело опустился в кресло машиниста и потер лицо руками.
— Я не мог, Илюха. Я не предавал жену, не убегал. Нас обманули. Нам сказали, что мы везем обычное оборудование. А оказалось... — он кивнул на бронированную дверь позади пульта. — Там, в тендере, экспериментальный реактор. Ученые из НИИ пытались создать новый источник энергии, используя сейсмические колебания земли. Но они не рассчитали силы. Реактор вышел из-под контроля. Началась неконтролируемая цепная реакция.
Степан закашлялся, его лицо исказила гримаса боли.
— Ученые поняли, что натворили, и сбежали на дрезинах. А нас бросили. Реактор должен был взорваться через несколько часов. И этот взрыв уничтожил бы половину севера, заразив радиацией все живое на тысячу лет. Я не мог этого допустить. Я понял, что остановить реакцию нельзя, но можно ее... отсрочить.
— Как? — спросил Глеб, пораженный масштабом трагедии.
— Аномалия, — Степан посмотрел на следователя. — На этой ветке всегда творились странности. Местные знали про «гиблые места». Я разогнал поезд и направил его в самый центр одной из таких аномалий, туда, где пространство и время искажаются. И мы провалились в трещину. Время здесь закольцовано. Мы едем по кругу, снова и снова переживая одни и те же часы перед взрывом. Пока поезд движется в аномалии, время для реактора стоит на месте. Но он пытается вырваться в реальный мир.
Степан указал на массивную рукоятку на пульте.
— Это «рукоятка бдительности». Я должен держать ее постоянно нажатой. Если я отпущу ее, поезд остановится, вернется в ваше время, и произойдет взрыв. Я держу ее... я не знаю, сколько лет. Тридцать? Сорок? Для меня это как один бесконечный, страшный день. Я не сплю, не ем. Меня держит только сила воли и понимание того, что за моей спиной миллионы жизней.
Он посмотрел на свои руки. Пальцы, сжимающие рукоятку, побелели и дрожали от невероятного напряжения.
— Но мои силы на исходе, Илюха, — голос Степана сорвался на шепот. — Я больше не могу. Я устал. Я так хочу домой. Я хочу увидеть жену, детей. Я хочу просто лечь на траву и закрыть глаза. Аномалия слабеет. Я чувствую, как поезд выталкивает в реальный мир. Путейцы, которые случайно попали в наш след, постарели за несколько дней, потому что на них обрушилось все то время, что мы здесь находимся. Если я сдамся сейчас, все было зря.
В кабине повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышен был только мерный стук колес и гудение пультов. Глеб смотрел на Степана с благоговейным ужасом и восхищением. Этот человек, обычный советский машинист, пожертвовал своей жизнью, своей молодостью, своей семьей, чтобы спасти мир, о котором этот самый мир даже не подозревал. Он нес этот крест в полном одиночестве, забытый всеми, обвиненный в предательстве.
Ильич подошел к пульту и положил свою морщинистую руку поверх руки брата. Его лицо было спокойным и светлым. В его глазах больше не было страха или сожаления. Он нашел то, что искал всю жизнь. Он понял, зачем судьба, тайга и эта странная заброшенная ветка привели его сюда.
— Отпусти, Степа, — мягко сказал старик.
— Нельзя, Илюха! Взорвется! — Степан попытался оттолкнуть руку брата.
— Я подержу, — Ильич улыбнулся. Той самой доброй, всепрощающей улыбкой, которой он улыбался своей Марии. — У меня рука крепкая.
Степан непонимающе посмотрел на него.
— Но ты же... ты же останешься здесь. Навсегда.
— Мне и так недолго осталось, брат. Болезнь меня съедает. Врачи сказали — несколько месяцев. А здесь, в петле, я смогу ехать вечно. Я сменю тебя на посту. Ты свой долг выполнил. Теперь моя очередь.
— Нет! Я не позволю! Ты должен жить! — Степан попытался встать, но Ильич, внезапно проявив недюжинную силу, с силой вытолкнул его из кресла и сам сел за пульт, мгновенно перехватив «рукоятку бдительности».
Поезд на секунду дернулся, красные лампы заморгали быстрее, но затем гул выровнялся. Ильич уверенно взял управление на себя.
— Глеб! — крикнул старик, не оборачиваясь. — Забирай его. Забирай путейцев. Идите в последний вагон. Аномалия сейчас откроет "окно" в ваш мир на несколько секунд. Прыгайте.
Глеб стоял в оцепенении. Слезы текли по его щекам, он их не замечал.
— Ильич... вы не можете... мы должны найти другой выход! — отчаянно закричал следователь.
— Нет другого выхода, сынок. И времени нет. Слушай меня внимательно, — голос Ильича стал строгим и властным. — Ты вернешься. Ты отдашь деньги, которые лежат в моем рюкзаке, моей Марии. Скажешь ей, что я ее очень любил. И скажешь, что Степан не предатель. Очисти его имя. Это твое искупление, Глеб. Ты спас меня в лесу, а теперь спаси их.
Глеб подбежал к Ильичу и крепко сжал его плечо.
— Я клянусь вам, Ильич. Я все сделаю. Я позабочусь о ней. И я никогда вас не забуду.
— Иди, — просто ответил старик.
Глеб подхватил ослабевшего Степана под руку и потащил его к выходу. Они пробежали через вагоны, поднимая постаревших путейцев. В последнем вагоне дверь поддалась. За ней, сквозь искаженное пространство, виднелась заснеженная тайга. Реальная, настоящая тайга.
— Прыгаем! — крикнул Глеб, выталкивая людей наружу.
Он обернулся в последний раз. По внутренней связи поезда, сквозь хрипящие динамики, раздался голос Ильича. Он был спокоен и торжественен.
— Прощай, тайга. Прощайте, братцы. Поехали!
Глеб прыгнул в снег. В то же мгновение раздался щелчок тумблера. Ильич включил на старой приборной панели кассетный магнитофон. Над лесом, перекрывая гул двигателей, зазвучал торжественный, величественный советский марш. Музыка, полная силы, гордости и непоколебимой веры в светлое будущее.
Старый, больной машинист, с лицом, озаренным красным светом приборов, улыбнулся. Он крепко сжал рукоятку бдительности, дал длинный, прощальный гудок и увел черный поезд, везущий смертоносный груз, в вечную пустоту, в бесконечную петлю времени. Спасая брата. Спасая молодого следователя. Спасая миллионы людей, которые спали в своих теплых домах, не ведая о том, какая беда только что миновала их. Пространство сомкнулось с громким хлопком, и наступила тишина. Только падал пушистый белый снег.
Прошло несколько лет. Яркое весеннее солнце заливало перрон небольшого, но уютного вокзала. Жизнь текла своим чередом: суетились пассажиры с чемоданами, громко объявляли прибытие составов, пахло свежей выпечкой и мазутом.
На краю платформы стоял мужчина. Он был одет в строгий, но удобный костюм. Его лицо было спокойным, а во взгляде читалась глубокая, выстраданная мудрость. Это был Глеб. Он выполнил свое обещание. Мария ни в чем не нуждалась до самых последних дней, а Степан вернулся к своей семье, и хотя ему пришлось привыкать к новому миру, он был счастлив. Глеб больше не работал в органах. Он нашел свое призвание в другом — стал юристом, помогающим простым людям добиваться справедливости. Он научился ценить каждый прожитый день, научился уважать людей и верить в добро.
Вдали показался пассажирский поезд. Он приближался, сверкая на солнце металлическими боками. Раздался громкий, приветственный гудок машиниста.
Глеб медленно поднял руку и снял шляпу. Он стоял, опустив голову, пока поезд с грохотом проносился мимо. И каждый раз, слыша этот звук, он вспоминал старого машиниста, который остался там, в бесконечной ледяной пустоте, чтобы здесь, на земле, продолжала звучать жизнь. Вспоминал его добрую улыбку, его мозолистые руки и тот великий, невидимый подвиг, который навсегда изменил душу одного циничного молодого человека. Подвиг во имя любви. Подвиг во имя жизни.