Лампа под потрескавшимся плафоном мигала, вырывая из темноты то край стойки, то мутное стекло, то собственные руки — в мелких шрамах, которые Зона ставит как клеймо. Парень ушёл часа два назад, забрав свой КПК, и я остался один. Дождь за окном то ли кончился, то ли нет — в Зоне погода вообще понятие растяжимое, как совесть у перекупщиков.
Я сидел и смотрел на дверь. Просто смотрел и ждал, когда она снова грохнет, потому что по всем законам жанра и по моей личной, дважды проклятой карме, это должно было случиться.
Не случилось.
Вместо этого погас свет. Не вырубило электричество, нет — просто погас. Лампочка внутри истлела за секунду, осыпавшись пеплом на стойку. За окном тоже стало черно — ни огней далёкого сталкерского посёлка, ни фонарей, ни луны. Я не двинулся с места. В Зоне главное — не дёргаться — дёрганых хоронят первыми.
Тишина давила на уши. Даже дождь перестал и ветер. Мир замер, будто Зона сделала глубокий вдох перед тем, как сказать что-то важное. И она сказала. Из пустого стакана на стойке донёсся голос — мой собственный, но не тот, что я знал, не хриплый, не усталый, а молодой и злой, тот, каким орал на новичков лет десять назад. Тогда я ещё верил, что их можно научить выживать.
«…Если ты это слышишь, значит, я всё-таки допился до чёртиков или Зона решила над нами подшутить. Слушай сюда, старый дурак. Ты ищешь того, кто стоит за петлями? Копай под Мясника. Он не сдох, а всего лишь сменил маску. Инженер — это пешка, Мясник — ферзь, и он знает, где ты будешь через три дня, потому что там уже был».
Стакан треснул. Ровно пополам. Аккуратно, будто по линейке. Голос стих, а свет зажёгся снова. Лампочка под потолком горела ровно, без намёка на недавнее самоубийство. Дождь забарабанил по крыше с удвоенной силой.
Я сидел и смотрел на две половинки стакана. Хм... Мясник. Это имя я не слышал пять лет. Легенда, страшилка для салаг, байка у костра. Говорили, что в первые годы после Катастрофы, когда Зона ещё формировалась, появился человек, понявший её суть быстрее всех. Он не таскал артефакты, не исследовал аномалии, он торговал сталкерами как скотом. Сдавал учёным для опытов, бандитам — для развлечения, а особо ценные экземпляры — вообще непонятно кому. Их забирали вертушки без опознавательных знаков.
Я думал, Мясника давно грохнули либо те, кого он кинул при делёжке бабла, либо заказчики из-за того, что много знал, но Зона таких не любит отпускать. Она их переваривает и выпускает обратно, только уже другими. Я посмотрел на часы. Через три дня я буду где-то, где Мясник уже побывал. И он будет ждать…
* * *
Три дня я готовился. Спал урывками, просыпался от каждого шороха. Перебрал все стволы, какие лежали в схроне. Начистил калаш до блеска, переснарядил патроны, наточил нож так, что им можно бриться, запасся жратвой и водой. И всё это время слушал эфир.
Сталкерские волны гудели обычной мутью: кто где нашёл хабар, кто с кем переспал в «100 рентген», какие аномалии активны. Ни слова про Мясника. Ни звука. Будто его и не было никогда. Только один раз, уже на исходе третьих суток, сквозь помехи пробился детский голос, лет семи-восьми: «Дяденька, а дяденька. Мы вас ждём. У нас тут хорошо, тихо и мяса много. Дяденька Мясник говорит, вы придёте. Мы вам место согрели. Самое тёплое».
Я выключил рацию. Руки дрожали. Не от страха — от злости. Дети в Зоне — это табу. Их не трогают. Их выводят за периметр. За них свои же могут пристрелить, но Мясник, видимо, плевать хотел на табу.
На третье утро я вышел. Дверь бара запер на три замка и повесил поверх детскую игрушку — зайца с оторванным ухом. Знак для своих: хозяин вернётся. Знак для чужих: здесь ловить нечего.
Зона встретила туманом. Густым, как парное молоко, липким, как паутина. Видимость — метр, не больше. Компас сдох через полчаса, пришлось идти по старым приметам: где мох гуще, где птицы кричат, где тишина звенит особенно громко…
К вечеру я вышел к «Детскому саду», так называли огромный комплекс заброшенных корпусов НИИ Педиатрии. Место дурное. Говорят, здесь во время Катастрофы лежало полно детей, а когда рвануло, они не умерли — стали чем-то другим, чем-то, что до сих пор играет в коридорах и зовёт маму по ночам…
Именно отсюда шёл сигнал. Тот самый, который я поймал три дня назад.
Я вошёл внутрь. Коридоры пахли лекарствами, протухшими лет двадцать назад, и ещё чем-то сладким, то ли компотом, то ли детским мылом. В палатах темно, только кое-где горели синие огоньки безобидных аномалий-пустышек, если не совать в них руки.
— Дяденька пришёл!
Голос раздался из-за поворота. Детский, звонкий, радостный. Я сжал автомат и шагнул вперёд. В холле, где когда-то висел телевизор для маленьких пациентов, сейчас горел костёр. Настоящий, из досок и каких-то тряпок. Вокруг сидели дети. Шестеро. От пяти до двенадцати лет. Чистые, причёсанные, в смешных пижамках с мишками и зайчиками. Они смотрели на меня и улыбались, а за ними в кресле-качалке сидел Мясник.
Он постарел. Сильно. Кожа на лице висела складками, глаза ввалились, губы обметала какая-то язва, но взгляд остался тем же — рыбьим, мёртвым. Таким взглядом смотрят на мясо в магазине, прикидывая на, сколько котлет хватит.
— Здравствуй, сталкер, — голос у него тихий, ласковый, прямо дедушка из сказки, — а я тебя заждался. Садись к огоньку, погрейся. В Зоне холодает.
Я не сдвинулся с места, зло бросил:
— Где Инженер?
— Инженер? — Мясник усмехнулся. — Ах, этот… мальчик на побегушках. Он думал, что умнее всех, в петли времени полез, а я ему сразу сказал: время — оно, милок, как мясо. Если его неправильно разделать, оно протухнет. Инженер протух, а помог ему ты. Спасибо, кстати, убрал конкурента.
— Я не твой наёмник.
— Конечно, нет. Ты мой должник, — Мясник подался вперёд. — Помнишь рейд на «Южный»? Пять лет назад? Когда твоя группа попала в засаду, и выжил только ты?
Я помнил. Каждую ночь помнил рейд, где полегли четверо моих корешей. Думал — не повезло, случайно напоролись на бандитов, а оно вон как...
— Это я их сдал, — кивнул Мясник. — Заказ был на тебя, сталкер. Кто-то очень хотел твою шкуру, а твои друзья просто оказались рядом, но ты уцелел. Ты везучий. И знаешь, я подумал: а почему бы не использовать это? Ты живучий как таракан, а значит, идеальный носитель.
— Носитель чего?
— Петли, — улыбнулся Мясник. — Ты думал, это Инженер придумал время крутить? Нет. Это я его надоумил. Дал чертежи, нашёл тебя, пять лет назад и поставил метку времени. Каждый раз, когда ты умираешь и возвращаешься, я забираю часть твоей энергии.
Он хлопнул в ладоши. Дети вокруг костра подняли головы и запели. Тонкими, нестройными голосами выводили какую-то колыбельную. От этого пения у меня зашевелились волосы на затылке.
— Красиво, правда? — Мясник погладил по голове ближайшую девочку. — Они мои антенны. Чистые души, не тронутые Зоной. Они ловят сигнал, ловят твою смерть, сталкер. И передают мне.
— Ты больной урод, — выдавил я.
— Возможно, но что это меняет? Ты сейчас сдохнешь, а я буду жить вечно. И знаешь, что самое смешное? — он зашёлся кашляющим смехом. — Ты уже умирал здесь. Прямо в этом холле. Три раза. Просто не помнишь. Петля стирает память, оставляя только страх, но тело помнит. Прикинь, твоё тело уже знает, где упадёт.
Я посмотрел на пол. На грязном кафеле, в свете костра, увидел тёмные пятна. Старые, въевшиеся. Очертаниями они напоминали человеческое тело.
— В прошлый раз ты дополз до той колонны, — кивнул Мясник. — Оставил неплохой автограф.
Дети засмеялись. Звонко, как и положено детям. От этого смеха кровь стыла в жилах.
Я поднял автомат, но пальцы не слушались, руки немели, тяжесть разливалась по телу, будто меня наливали свинцом. Смотрю на костёр. Дым от него какой-то странный: густой и белый. Он стелился по полу и подбирался ко мне.
— Аномалия «Сонный газ», — ласково пояснил Мясник. — Детки мои разожгли костерок из особых дров. Ты просто уснёшь, сталкер, а проснёшься уже… хотя нет, в этот раз не проснёшься. Хватит. В этот раз я заберу всё.
Я упал на колени, автомат выскользнул из рук, перед глазами всё плыло, распадалось на цветные пятна. Вижу, как дети встают и подходят ближе, их лица спокойны и пусты, как у кукол, но что я могу...
— Не бойся, дяденька, — прошептала та самая девочка, которую гладил Мясник. — Мы быстренько.
Девочка протянула руку, маленькую, холодную, и в этот момент что-то грохнуло, да так, что заложило уши — дверь в холл вылетела вместе с петлями. В проёме стояла ОНА. Женщина с обсидиановыми глазами, сестра Костика. В руках держала какой-то прибор, от которого сыпались искры, а за её спиной маячил тощий силуэт с автоматом.
— Костик? — выдохнул я.
— Жив ещё, Старый? — крикнул он. — А мы тебя по всему периметру ищем! Ты куда попёрся без прикрытия?
Дети закричали, но не страшно, а зло. Их лица исказились, рты растянулись до ушей, обнажая ряды острых зубов. Мясник вскочил с кресла, зашипел, как змея.
— Не дайте им заговорить себя! — заорала женщина, швыряя прибор в центр холла. — Это усилители! Они через них тянут энергию!
Прибор разбился, из него повалил синий дым. Дети заверещали и отшатнулись. Мясник рванул к ним, пытаясь прикрыть, но Костик уже открыл огонь. Очередь прошла веером. Мясник дёрнулся, схватился за грудь и рухнул прямо в костёр. Угли брызнули в стороны, занялась его одежда. Он заорал — страшно, нечеловечески, будто горела не плоть, а сама душа.
— Уходим! — Костик подхватил меня под мышки, поволок к выходу. — Сестра, давай!
Женщина метнула в детей ещё одну гранату — светошумовую. Вспышка озарила холл, и в этом свете я успел увидеть, как детские фигурки тают, распадаются серым пеплом, смешиваясь с дымом от горящего тела Мясника.
А потом была темнота. И тишина. И запах гари, который преследовал меня даже в забытьи...
* * *
Очнулся я в своём баре. Лежал на топчане за стойкой, укрытый старым спальником. Рядом сидела Она, смотрела, как я прихожу в себя.
— Долго я... — голос сел окончательно, пришлось откашливаться.
— Сутки.
— А Костик где?
— Ушёл за водой, скоро вернётся.
Я сел. Голова гудела, как трансформаторная будка. Тело ломило, будто по мне проехался грузовик.
— Дети… — начал я.
— Не дети, — жёстко оборвала она. — Куклы, марионетки Мясника. Он ловил реальных детей, а потом вытягивал из них души, оставляя мёртвые оболочки.
— Откуда ты знаешь?
— Я много чего знаю, сталкер, — она усмехнулась. — Например, что ты теперь чист, петля разомкнута, Мясник мёртв, Инженер мёртв, Зона оставит тебя в покое.
— А ты? — спросил я. — Ты кто вообще такая?
Она помолчала. Потом достала из кармана удостоверение. Красная корочка, герб, надпись.
— СБУ. Отдел по изучению аномальных явлений. Мы следили за Мясником три года. Ты помог его достать. Спасибо.
Я выдохнул. Хотел рассмеяться, но вместо этого закашлялся. Она мент. Самая настоящая ментовка. В моём баре. Пьёт мой виски? Я посмотрел на стойку. Она не пила. Просто сидела.
— И что теперь? Арестуешь?
— За что? — она пожала плечами. — Ты чист. Нарушений нет, работаешь легально, налоги, правда, не платишь, но это не ко мне. Живи.
Она встала. Направилась к двери.
— Постой, — окликнул я. — Имя хоть скажи.
Она обернулась. Впервые за всё время в её глазах мелькнуло что-то живое.
— Катя, — сказала она и вышла.
Дверь хлопнула. Дождь за окном кончился, в разрывы туч пробивался бледный, зоновский рассвет. Я поднялся, доковылял до стойки. Взял стакан. Новый, целый. Поставил перед собой. Посмотрел на него долгим взглядом.
Пусто.
Тихо.
Никакого эха.
Налил виски до краёв. Выпил залпом. Поставил стакан обратно. И в этот момент дверь грохнула.
На пороге стоял мокрый щенок. Глаза горят, ствол болтается на поясе.
— Мне бы обсохнуть, — сказал он. — Я тут нашёл кое-что в «Хлеборезке». Странная штука. Там голос…
Я медленно перевёл взгляд на пустой стакан. Стоп. Наливал же, но он пуст. Что за... В тишине бара, где-то на грани слышимости, зарождался тонкий, едва уловимый звон. Эхо. Оно возвращалось.
— Садись, — сказал я парню, не сводя глаз со стакана. — Наливай и рассказывай.
Дождь барабанил по крыше. Зона ждала, а в пустом стакане снова кто-то жил...
Продолжение следует...