— Там же нищета!
Илья с силой швырнул мой загранпаспорт на стеклянный журнальный столик. Тонкая книжечка проехалась по глянцевой поверхности и упала на ковер.
— Ты в своем уме, мама? — он нервно расстегнул верхнюю пуговицу дорогой рубашки. — Я прямо сейчас звоню специалистам. Тебе нужен уход. У тебя отличная пенсия, квартира в престижном районе Берлина, сиделка приходит два раза в неделю. Куда ты собралась на старости лет? В деревню, где даже асфальта нет?
Я молча продолжала складывать теплые вещи в дорожную сумку. Замок на старом свитере заело, и я упрямо дергала собачку непослушными пальцами. Мой муж ушел из жизни восемь лет назад. Илья давно открыл свою консалтинговую фирму, женился на немке и звонил мне дважды в год: на Рождество и в день рождения. Разговоры длились ровно три минуты. Моя чистая, выверенная по минутам жизнь стала напоминать безжизненное пространство. Если я завтра исчезну, сын узнает об этом только из сухого письма от нотариуса.
— Я уезжаю, Илюша. Билеты куплены, — тихо ответила я, застегивая сумку.
Он вышел из себя, резко развернулся и хлопнул входной дверью так, что в коридоре задрожали зеркала.
Дорога выжала из меня все силы. Пересадки, гудящие терминалы, запах чужого пота и крепкого кофе. Ноги в зимних сапогах отекли, спина ныла от жестких кресел.
Псковская область встретила меня косым ноябрьским дождем пополам со снегом. Рейсовый ПАЗик затормозил на темной трассе около трех часов ночи. Двери с шипением разъехались.
— Выходи, мать, дальше дорога размыта, мне туда не сунуться, — хрипло крикнул водитель, выставив мою сумку прямо в жидкую грязь на обочине. Автобус фыркнул выхлопными газами и скрылся за поворотом.
Вокруг стояла кромешная тьма. Ветер забирался под куртку. Телефон сел еще в поезде. До моего родного поселка Заречное оставалось около пяти километров по лесной дороге. Я села на сумку, обхватила себя руками и поняла, что до утра просто замерзну.
Вдруг со стороны старой автобусной остановки отделилась крупная тень. Человек в объемном бушлате и надвинутой на брови шапке шел прямо на меня. Снег громко хрустел под его резиновыми сапогами. Я инстинктивно вжалась спиной в мокрый металлический столб.
— Не подходите... — простучала я зубами. — Берите сумку и идите.
Человек остановился в двух метрах. Достал из кармана пачку сигарет, чиркнул зажигалкой. В желтом свете мелькнуло обветренное лицо и густая седая борода.
— Больно нужна мне твоя сумка, — раздался низкий голос. — Замерзнешь тут на ветру. Шагай за мной, у меня УАЗик за лесополосой стоит. В ботиночках своих городских ты и ста метров по этой глине не пройдешь.
В салоне его старой машины пахло бензином и сырой псиной. Печка ревела, обдавая ноги горячим сухим воздухом. Я тряслась так, что не могла попасть ремнем безопасности в замок. Водитель молча полез в бардачок, достал надкусанную шоколадку в фольге и протянул мне.
— Жуй. Сладкое нужно, а то бледная вся, сидишь еле дышишь. Матвеем меня звать.
Я откусила твердый холодный шоколад и вдруг заплакала. Без звука, просто глотая слезы вместе со сладкой крошкой.
— В Заречное мне надо, — выдавила я. — Гостиницу бы снять... или комнату до утра.
Матвей хмыкнул, переключая передачу с громким хрустом.
— Какая гостиница, хозяйка? У нас клуб и тот лет десять назад крыши лишился. К нам поедем. Моя Клавдия место найдет.
Двор встретил нас громким лаем цепного пса. Матвей завел меня в теплые сени, где пахло сушеным укропом и опилками. Навстречу вышла невысокая полная женщина в накинутой на плечи пуховой шали. Она не спросила моих документов. Не уточнила, кто я такая и сколько заплачу.
Она просто усадила меня за деревянный стол, налила полную тарелку горячих щей и поставила рядом блюдце с нарезанным салом и черным хлебом.
— Ешь, милая, ешь, — приговаривала Клавдия, укутывая мои плечи сухим пледом. — Простынешь еще с дороги-то.
Утром Матвей повез меня на мой старый участок. Мы ехали молча. Я смотрела в окно на знакомые с детства холмы, ожидая увидеть старый дом с резным крыльцом. УАЗик остановился у заросшего пустыря. Из-под снега торчали обугленные бревна и поросший мхом фундамент.
— Проводка замкнула шесть лет назад, — тихо сказал Матвей, заглушив мотор. — Пустовал он долго, вот и недосмотрели.
Я медленно опустилась прямо на мокрый пень у дороги. У меня не было дома ни в Германии, ни здесь.
— Я заплачу вам за ночлег, Матвей, — сказала я, доставая кошелек дрожащими руками. — И поеду обратно на вокзал.
Матвей нахмурился так, что кустистые брови сошлись на переносице.
— Убери деньги. А то обидишь. Ты на вокзал не торопись, вечером поговорим. Поживешь пока у нас во флигеле, там печка хорошая.
Вечером за столом он достал из старой жестяной банки из-под леденцов потертую черно-белую фотографию. На снимке молодая женщина в драповом пальто протягивала тяжелый пакет худому, коротко стриженному мальчишке в огромной не по размеру куртке.
— Узнаешь? — спросил Матвей, глядя мне прямо в глаза. — Девяносто третий год. Ты тогда с сыном в Германию уезжала. А мы с матерью тут копейки считали. Мамка полы мыла в школе с утра до ночи, чтобы нас троих прокормить. Ты перед самым отъездом позвала меня. Сунула этот пакет. Там были зимние сапоги твоего мужа, три банки тушенки, гречка и куртка теплая.
Я смотрела на фото и не могла вспомнить. Для меня это был просто старый хлам, который тяжело было везти через границу.
— А мы тушенку ту по ложке на всех делили всю зиму, — голос Матвея стал глуше. — Я себе тогда слово дал: если встречу тебя когда-нибудь — отплачу. Так что вещи не собирай. Ты дома.
Через три дня к моему заросшему участку подъехали два старых ЗИЛа, груженых толстым сосновым лесом. Из кабин высыпали местные мужики с бензопилами и топорами. Администрация выделила лес по старой справке о возгорании, а строить пришли сами соседи. Бесплатно. Они просто рубили чаши, клали бревна, громко переговаривались и курили на перекурах. Я варила им кашу в огромном казане на костре, резала хлеб и слушала их голоса.
Сруб рос на глазах. Но через месяц на нашу грязную, разбитую тракторами улицу завернул огромный черный внедорожник. Машина остановилась у калитки. Из салона вышел Илья.
Он был в тонком кашемировом пальто и дорогих туфлях, которые тут же испачкались в глине. Сын брезгливо огляделся, зажал нос от запаха коровьего навоза и быстро подошел ко мне.
— Мама! — громко сказал он, игнорируя работающих рядом мужиков. — Я нанял адвокатов! Ты продала там все имущество и живешь в сарае? Собирай сумку, сейчас же. У меня договор с хорошим санаторием, там отличные условия.
Матвей, тесавший бревно неподалеку, воткнул топор в колоду и подошел ближе.
— Это кто? — Илья презрительно смерил Матвея взглядом. — Он тебя тут держит? Я сейчас полицию вызову. Отойди от нее, мужик.
— Ты бы тон сбавил, городской, — спокойно ответил Матвей, вытирая руки о штаны. — Костюм на тебе красивый, а разговариваешь скверно. Никто твою мать не держит.
— Я не собираюсь общаться с местными, — процедил Илья, хватая меня за рукав. — Пошли в машину.
— Отпусти! — я выдернула руку. — Я никуда не поеду. Там я была для тебя просто звонком раз в полгода. А здесь чужие люди мне дом строят, просто потому, что помнят добро. Уезжай, Илья.
Сын насупился. Сжал челюсти так, что желваки заиграли на щеках.
— Как знаешь. Замерзнешь тут зимой — я не приеду.
Он развернулся, сел за руль и ударил по газам, обдав наши ворота грязью из-под колес.
Прошло два дня. Я сидела на крыльце нового сруба, перебирая сушеные грибы, когда к калитке подъехал старый дребезжащий трактор. В телеге сзади, крепко держась за борт, сидел мой Илья.
Тракторист заглушил мотор и крикнул:
— Петровна, принимай пополнение! Нашел его на объездной.
Илья попытался слезть с телеги, но вдруг охнул, потирая ушибленную спину, и тяжело опустился на землю. Его пальто было перемазано грязью, лицо осунулось. Матвей выбежал со двора, подхватил его под мышки и затащил в дом.
Вечером Илья лежал на деревянной кровати во флигеле. На пояснице был туго замотан пояс из собачьей шерсти, который принесла Клавдия.
— Спину потянул, — тихо сказал Илья, глядя в дощатый потолок. — Машина застряла в колее за лесом. Я вышел толкнуть. Нога поехала по глине, я неудачно упал... и всё. Так сильно потянул мышцу, что даже встать не мог. Два часа лежал под дождем. Думал, так там и останусь.
Он замолчал, сглотнул и повернул ко мне уставшее лицо.
— Этот на тракторе меня подобрал. Привез к местной жительнице. Она мне спину растерла целебной мазью. А мужики с лесопилки мою машину трактором вытащили и подвеску в гараже сейчас чинят. Я достал купюры, хотел заплатить. А тракторист засмеялся и говорит: «Ты же к Ольге Ивановне приезжал, сынок. Свои люди. За работу не берем, а матери привет передавай».
Илья медленно достал из-под одеяла руку. В пальцах он сжимал обычный бумажный пакет, в котором лежали две теплые буханки хлеба.
— Я в сельпо попросил купить... — голос сына дрогнул. — Мам. Прости меня. Я привык там, что за каждый чих выставляют счет. Я думал, все люди вокруг — просто функции. А тут лежал в грязи, и мне просто так помогли. Не прогоняй меня. Я пока не могу переехать, фирму не бросишь так сразу. Но можно я внуков привезу на каникулы? Им надо это увидеть.
Я сидела на краю кровати и гладила его по отросшим волосам. За окном стучали топоры — соседи заканчивали крышу моего нового дома. Я слушала этот стук и понимала, что самое трудное позади. Человека нельзя купить за идеальный сервис, но его всегда можно отогреть простым горячим хлебом.
Спасибо за донаты, лайки и комментарии. Всего вам доброго!